l

подпись барона мантойфеля

В архиве киевской городской комендатуры мне удалось найти уникальный документ: протокол осмотра комиссионного магазина Алексея Коваленко (Виктора Карташова) с собственноручной подписью советского разведчика как "барона фон Мантойфеля".
Привожу расшифровку в переводе на русский:

ПРОТОКОЛ
22 июня 1942 г. г. Киев
Я, инспектор-референт административного отдела Управы г. Киева Фидлер М.А. опросил нижепоименованного, предварительно предупредив об ответственности за ложные сведения.
Фамилия: Барон фон Мантойфель-Коваленко
Имя: Алексей
Отчество: Афанасьевич
Год рождения: 1904
Место рождения: Киев
Национальность: фольксдойч
Семейное положение: вдовец, детей нет.
Адрес: Рейтарская 35-18
Судимость: в 1937 г. по ст. 58-10 УК
По сути дела заявляю: я никогда не подключал свой магазин к электросети, когда представитель Электроэнерго составил акт о подключении, то на этом акте мой директор магазина, видимо, п. Савченко сделал пометку, что подключение было осуществлено самой станцией с разрешения городского комиссариата. Это разрешение Электроэнерго забрало, и оно там находится. По этому разрешению я получаю до сего дня электроэнергию. Этот акт был составлен в декабре или в январе, если бы я пользовался незаконно, то меня бы сразу же лишили света, но это не произошло ни в момент составления акта, ни впоследствии.
Барон фон Мантойфель.
Ст.Инсп. Фидлер

На самом деле, Коваленко получал электричество под девизом "наглость города берет". Действительно, в январе 1942 г. инспектор электроинспекции обнаружил незаконное подключение, отключил магазин и запломбировал щит. На следующий день пломба была сорвана, а в магазине снова горел свет. Тогда инспектор составил акт, выписал штраф в 500 карбованцев и на этом успокоился. Следующий заход (уже другого) инспектора случился в июне, еще два месяца потребовалось энергетикам, чтобы выяснить, что никакого разрешения комендатуры в их бумагах нет... но свет в магазине Коваленко вне всяких сомнений ярко светил до самого ареста разведчика в ноябре 1942 года.

Документ публикуется впервые.
Collapse )
l

последний рассказ шалвы сослани

В нью-йоркской газете "Новое русское слово" от 14 июня 1953 года был опубликован очерк "Бегство", подписанный криптонимом Ир. А-н и повествующий о том, как автор, несколько опережая отступающие немецкие войска, покинул в 1944 году пределы Советского Союза (на этот очерк мне любезно указал П.М. Полян, и он же прислал мне его копию). Начинается очерк так:
Смоленск во время немецкой оккупации был центром антикоммунистической пропаганды. Здесь выходили четыре русских газеты и три журнала. Эрнест Шуле в течение нескольких лет «был московским корреспондентом "Фелькишер Беобахтер". Он хорошо говорил по русски и был знаком со многими советскими писателями и артистами. Его дача, неподалеку от Можайска, была рядом с дачей народной артистки республики, Антонины Васильевны Неждановой.
Когда началась война, отозванный из Москвы Шуле был назначен начальником печати Восточного фронта. Он ездил по лагерям военнопленных и освобождал писателей, мечтая превратить Смоленск в литературный (антикоммунистический) центр.
Как член нацистской партии, Шуле смотрел на русских свысока. Это был всесторонне образованный, молодой, энергичный немец-патриот. От подчиненных требовал усердия и добросовестности. Освобожденных им писателей нередко распекал так, как распекает строгий, требовательный хозяин нерадивых служащих. Своей уничтожающей руганью Шуле доводил до слез многих маститых литераторов. Когда писатель начинал плакать, зондер-фюрер дружески хлопал плачущего по плечу и угощал его конфетой. Однажды, в разговоре со мною, признался:
– Прогнать бы вас всех и заменить двумя евреями... Учитесь работать у этой нации, господин...
Не скрывал он своего восхищения и перед Англией. Как-то в хорошую минуту, за бутылкой коньяку, разоткровенничался:
– Разве можно победить Англию с ее мировой культурой?... Все потуги Германии будут тщетными.
Собранные в Смоленске писатели получали жалованье от немецкого командования, хотя сначала делать было нечего. Особенно благоволил Шуле к Шалва Сослани. Писатель жил в небольшом домике на улице с поэтическим названием: "Зеленый ручей". Я часто бывал у него. Мы одинаково тосковали по своим родным, о которых ничего не знали. Главной темой наших разговоров было: "Как сохранить себя в это страшное время"...
Большинство писателей, освобожденных Эрнестом Шуле из лагерей, торопились излить в своих рассказах и очерках злобу на довоенную жизнь под властью большевиков. Шалва Сослани был в этом отношении исключением. Его первый, большой лирический рассказ по эту сторону фронта назывался: "Дом на горе". Героиня рассказа, девочка сиротка, тоскует по отцу, от которого с фронта нет никаких вестей. Девочка рисует картины будущей встречи с отцом и дальнейшую с ним жизнь. Она будет учиться "на отлично" и все делать по дому. В свободные минуты отец будет рассказывать ей о пережитом на фронте... Какая это будет замечательная жизнь, ничуть не хуже, чем с мамой, если б она была жива... Мечты девочки прерываются завыванием сирен, в царство фантазии врывается грубая действительность.
Шуле дал высокую оценку рассказу.
– Вот как надо писать, – упрекнул он всех нас, увлекавшихся пропагандными темами.
Шалва Сослани недолго оставался в Смоленске. Его отправили в один из немецких лагерей за провинность.
В плен попал писатель Раскин. Как еврею, ему грозила смерть. За собрата вступился Сослани. Он стал убеждать командование, что живой Раскин принесет гораздо больше пользы немцам, чем мертвый. Писателя пощадили. Он жил в лагере. На свободу его не отпускали, несмотря на все старания Шуле. Раскину удалось бежать из лагеря. Тогда гнев командования обрушился на Сослани:
– Как вы смели защищать еврея?
Дальнейшая судьба Сослани неизвестна.

Collapse )
l

тайна александра коваленки (IV)

Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.

О Коваленке, его подпольной организации, комиссионном магазине, о Н. Февре и его пребывании в Киеве я получил довольно много дополнительных сведений из разных источников. Один из моих корреспондентов, назовем его А., попал в Киев через несколько дней после занятия его немецкими войсками. Он работал для "Организации Тодт" в одном из ее строительных предприятий. И технический персонал, и рабочие были размещены неподалеку от Киева в самых примитивных условиях — ни кроватей, ни одеял, ни теплой одежды. Наступали холода. Администрация получила разрешение изъять нужные вещи из брошенных квартир, принадлежавших ушедшим с большевиками. Теперь эти квартиры были взяты на учет и опечатаны немцами.
В начале октября 1941 года, еще до пожара города, он вместе с несколькими рабочими приехал на грузовике в Киев. Ему были даны несколько адресов опечатанных квартир и "мандат" на изъятие нужных вещей. Первый дом находился около Александровской гимназии. Квартира была богатая. Ковры, прекрасная мебель, картины. Брали только то, что действительно было нужно. О возможности поживиться как-то даже не подумали. К концу операции к дому подъехал газик с двумя людьми. Они поднялись по лестнице и вошли в квартиру, из которой выходили А. и его рабочие. Каменные, мертвые лица, определяет их он. Первой мыслью было спросить, что им здесь нужно. Но сразу же подумал — зачем? Какое мне дело?
То же повторилось, когда позже А. выходил из дома в Липках, известного до революции, как дом Гинзбурга. Около дома стоял тот же газик и те же двое повстречались у входа. Как будто им был известен наш маршрут и они следовали за нами по пятам.
В декабре наступили настоящие холода. Необходимо было купить ("достать") валенки. Около 15-го А. получил отпуск в Киев, Его сослуживец, по фамилии Пичакчи, русский из Белграда, поручил ему передать письмо Лиде, с которой он недавно познакомился. Лида и ее мать Клавдии Федоровна (фамилии он не помнит) жили на Садовой улице. Первым делом он отправился к Лиде. Бедный домик и явная, ничем не прикрытая нищета. Семья интеллигентная. Лида — бывшая студентка Медицинского института. Картина нищеты и беспомощность двух женщин так подействовали на еще не успевшее очерстветь сердце А., что он сейчас же пошел и получил причитающееся ему по отпускному свидетельству продукты и принес их своим новым знакомым.
В тот же день он спросил, как и где можно найти в Киеве валенки. Клавдия Федоровна ответила, что работает в комиссионном магазине Коваленки, и там иногда бывают на продажу и валенки. На следующий день он пошел в магазин Коваленки. И первый, кого он увидел, был один из двух типов с газика. Узнал ли он его, А. не знает. Если и узнал, то не подал виду.
Collapse )
l

тайна александра коваленки (III)

Часть первая.
Часть вторая.

Ю. Сречинский. ТАЙНА АЛЕКСАНДРА КОВАЛЕНКИ (статья третья, НРС, 18 января 1970 г.)

Приношу искреннюю благодарность читателям, которые оказали мне доверие и сообщили то, что знали об Александре Коваленке, его магазине и его делах. Особую благодарность приношу тем из них, которые проявили незаурядное терпение, отвечая на мои вопросы — вопросы эти могли им нередко казаться, выражаясь учтиво, вздорными. Это сотрудничество принесло плоды: "тайна Александра Коваленки" соприкоснулась с тайной Николая Февра, вернее, с тайной смерти этого безвременно погибшего талантливого журналиста и писателя.
Кое-что новое стало известно о "бароне". Но эту тему я пока отодвину в сторону и очередную статью посвящу изложению тех обстоятельств и фактов, которые позволяют протянуть пока еще не ясную нить от киевского комиссионного магазина советского подпольщика к столице Аргентины, где при загадочных обстоятельствах скоропостижно скончался эмигрант-журналист из Югославии, до последнего дня своей жизни убежденный враг большевицкой системы.
* * *
Я не знаю, родился ли Николай Февр в Киеве, но Киев он называет в своей книге "Солнце восходит на западе" — "самым дорогим, самым родным и самым красивым городом". Россию он покинул 20 января 1920 года. В то время он был кадетом Киевского Владимирского корпуса и имел двенадцать с половиной лет от роду.
Судьба забросила его в "недра Боснии", где он закончил среднее образование. Затем, в 1927 году, переезд в Белград, "где, — пишет Н. Февр, — прошли четырнадцать лет моей жизни, где я был мостильщиком улиц и студентом, рабочим на фабрике и журналистом, грузчиком в речном порту и автором пьес, шедших на сцене государственных театров".
"Начало войны Германии против Советского Союза застало меня в столице Югославии, Белграде, где я находился в то время на положении профессионального журналиста и русского эмигранта".
Н. Февр утверждает, что у него "не было нарочито предвзятого отношения ни к большевизму, ни к национал-социализму". Он их не знал. Но "когда я вблизи познакомился и с одним, и с другим, — продолжает Февр, — я одинаково искренне пожелал, чтобы в вихре наступивших событий нашли свою могилу и большевизм, и национал-социализм".
Это отсутствие у себя предвзятости по отношению к большевизму Н. Февр обьясняет тем, что большевизм ничего дурного ему не сделал. Позже наступили "жестокие джеклондоновские годы", "жестокий поединок с жизнью за право занять в ней какое-то место". А это "мало способствовало вдумчивому освоению того, что произошло на моей родине".
Тех. кто выехали из России детьми и сформировались уже на чужбине, Февр делит на три группы: 1) те, кто сознательно пошли на денационализацию ("группа, к чести моего поколения, самая малочисленная"); 2) вторая группа "двинулись по проторенным политическим тропам ... и варилась в эмигрантском соку"; 3) "третья, самая многочисленная, группа состояла из тех. кто не забыл, что он русский, но не пристал ни к одной из эмигрантских группировок, не веря чужому опыту". "Представители этой группы росли какими-то дичками на пестром эмигрантской поле, бессознательно ожидая какого-то своего момента, когда они сами, без посторонней помощи, смогут занять ту или иную позицию к происходящему на их родине". К этой последней группе и причислял себя Н. Февр.
22 июня 1941 года Н. Февр "почувствовал, что вот теперь наступил тот момент, когда можно каким-то путем пробраться на родину и, наконец, самому убедиться в том, что с ней произошло за эти долгие и смутные годы" — чувство хорошо знакомое почти всем его эмигрантским сверстникам.
Вскоре после начала войны Н. Февр получил от редакции берлинского "Нового Слова" предложение стать ее сотрудником и в конце августа того же года сел в поезд, идущий в Берлин. Позади остался Белград. "В этом солнечном и пыльном городе, простоватом и грубоватом, веселом и жизнерадостном, вместе с запахом барж, груженных сливами, типографской краски, машинного масла и затхлых университетских аудиторий. я впитал в себя и тот крепкий и свежий дух здравого смысла и независимого мышления, которым отличался и этот город, и народ, выстроивший его".
Collapse )
l

тайна александра коваленки (II)

Часть первая.

Ю. Сречинский. ТАЙНА АЛЕКСАНДРА КОВАЛЕНКИ (статья первая, НРС, 2 ноября 1969 г.)

Осенью 1942 года в Русском комитете в Варшаве появился странный посетитель. Он сообщил, что едет из Киева в Берлин и назвал себя бароном Александром фон Мантейфелем. Председателю Русского комитета С.Л. Войцеховскому барон сказал, что имеет хорошие торговые связи с Киевом, и ему хотелось бы наладить отношения с русскими купцами в Варшаве для ввоза дефицитных товаров на Украину.
С. Войцеховский ответил, что комитет торговлей не занимается, и указал на невозможность такой торговли: граница закрыта, а вывозить из Клева нечего. И получил на это ответ — из Киева можно привезти серебро и фарфор,которого много в комиссионных лавках.
Незадолго до этого разговора С. Войцеховский прочитал в берлинском "Новом Слове" объявление некоего Коваленки о том, что им в Киеве на Фундуклеевской улице открыт антикварный магазин. У него мелькнула мысль, нельзя ли через этот магазин найти брошенные в 1920 в Киеве фамильные портреты. Слова барона фон Мантейфеля напомнили ему об этом объявлении,
и С. Войцеховский задал посетителю вопрос, не знает ли он Коваленку, владельца антикварного магазина на Фундуклеевской.
— Коваленко, это я, — неожиданно ответил посетитель. Из его сбивчивых и запутанных объяснений следовало, что мать его была урожденной баронессой Мантейфель, и он, приняв немецкое подданство, принял также фамилию и титул матери.
Эти объяснения произвели на С. Войцеховского неблагоприятное впечатление, он прервал прием и направил гостя к своему помощнику. У помощника Мантейфель-Коваленко не появился.
В 1944 году С. Войцеховский часто встречался в Берлине с генералом В. В. Бискупским. Однажды он рассказал генералу о странном посетителе и в ответ услышал следующее. В 1943 году немцы раскрыли в Киеве советскую подпольную организацию. Во время следствия было установлено, что человек, называющей себя Коваленкой, на самом деле латыш, старый чекист Александр Уппелинш, известный по делу "Треста" под фамилией Опперпута. Дальнейшая судьба Коваленки - Мантейфеля - Опперпута была генералу неизвестна. Он высказал предположение, что немцы его расстреляли.
Collapse )
l

тайна александра коваленки (I)

Обнаружился (совершенно забытый) источник к истории Виктора Карташова — Алексея/Александра Коваленко (1907 — 1950), советского разведчика, оставленного в оккупированном Киеве, после войны утверждавшего, что именно его группа стояла за взрывами на Крещатике. Карташов открыл в Киеве коммиссионный магазин, затем ресторан, жил на широкую ногу, ездил в Германию, в ноябре 1942 г. был арестован СД вместе со всей его группой, впоследствии использовался СД в качестве "наседки", в частности, для генерала П.Ф. Привалова. После войны не остался на Западе, хотя имел такую возможность, вернулся в СССР, ездил в Киев для розысков архива его резидентуры, впоследствии был арестован и приговорен к 25 годам заключения. Умер во Владимирской тюрьме.

Автор цикла статей (сегодня бы сказали, журналистского расследования) в газете "Новое Русское Слово" Юрий Сречинский — известный журналист, постоянный сотрудник НРС. Хотя цикл построен на ошибочном отождествлении Карташова-Коваленко с известным по операции "Трест" чекистом А. Опперпутом (это ошибочное отождествление, как нетрудно видеть, присутствует и в Википедии), в статьях Сречинского довольно много уникального фактического материала, из-за чего я и решил их републиковать. Предваряет расследование Среченского статья С. Войцеховского "Разговор с Опперпутом", с которой ошибочное отождествление Карташова с Опперпутом и началось.
Collapse )
l

пророчества достоевского

(в соавторстве с Олегом Бэйдой)

Майкл Роджерс беспокойно мерил шагами свой кабинет. Заканчивающийся 1971-й год принес дурные вести: его, сотрудника департамента германских и славянских языков Кентского университета, уведомили, что контракт с ним не продлят. Причина заключалась в том, что руководство решило "обновить" департамент и нанять людей с научной степенью, а таковая у Роджерса отсутствовала.
Начавший работать в университете в сентябре 1967 года Роджерс стал настоящим любимцем молодых американцев. Усатый новичок получил пост преподавателя русского языка, с наслаждением читал лекции по литературе, во время которых постоянно перешучивался со студентами, создавая непринужденную обстановку.
Да он и сам любил своих учеников. По собственному почину организовал курсы для постановки русского произношения и четыре часа в неделю занимался с приходившими студентами. Дважды его номинировали на звание учителя года, за что полагалась аж тысяча долларов. И на пост омбудсмена по делам студентов он баллотировался.
В прошлом году организовали русский хор и ансамбль пляски из студентов. А до этого? После вторжения Советов в Чехословакию в 68-м весь универ гудел от обсуждений. Помнится, тогда устроили публичные дебаты, и их тоже проводил он, Майкл Роджерс, знавший четыре языка, но не имевший научной степени. Не удалось закончить диссертацию в Университете Нью-Йорка, хотя преодолел почти все препятствия. С тех времен остались три тысячи страниц черновиков и тема самоцензуры в советской литературе.
Университетская газета нередко брала у него интервью, в которых он рассуждал о пользе собственного курса. Учи языки, и перед тобой откроются новые горизонты, богатства новых культур, говорил он журналисту. И в карьере поможет, а где как не в университете об этом думать.
Студенты сразу дружно встали на сторону преподавателя: в прессе появились призывы протестовать против несправедливости. "Если наше образование является самой главной заботой этого университета, так давайте немного поднажмем", — писал один из них.
Четыре года. Еще два, а дальше тенюр — постоянная позиция, постоянная работа.

***

Немцы засели на холме, откуда поливали наступавших неровной цепью красноармейцев. Перебегая от укрытия к укрытию и ведя огонь, темные фигурки советских бойцов продвигались вперед. Вдруг прямо перед одним из солдат взорвался снаряд.
Вынырнув из забытья, пострадавший почувствовал дикую боль: казавшееся чужим тело было нашпиговано осколками. Изо рта, ушей и носа струилась кровь. Двое немцев склонились над ним, очевидно, решая, добивать или нет. Внезапно раненый слабым голосом стал читать детский стишок на немецком, застрявший в его памяти еще в школьные годы. Немцы удивились и стрелять не стали. Так молодой лейтенант РККА Михаил Рогачевский, угодил в плен в октябре 1943 года. Или точнее так о своем пленении рассказывал Майкл Роджерс 50 лет спустя.

***

Михаил Афанасьевич Рогачевский родился в сентябре 1924 года в Вятке. Единственный сын родителей окончил десятилетку. Впоследствии он утверждал, что его отца арестовали и расстреляли в 1938 году, а его самого заключили в лагерь на 16 месяцев. В данных "Мемориала" не удалось найти подтверждения ни тому, ни другому. Тем не менее о своем лагерном опыте Рогачевский в США даже читал лекцию. Он был призван Кировским военкоматом, обучался в учебке под Москвой. Позже рассказывал, что за неудачу при форсировании Днепра был приговорен военным трибуналом к расстрелу, с заменой десятью годами заключения, таким образом попал в штрафники и был отправлен "смывать кровью" свои преступления. По его рассказу из 125 отправленных брать тот холм, в живых осталось 25, и все они перешли на немецкую сторону. Подтверждения этой берущей за душу истории в советских документах нет.

Сам Рогачевский, очевидно, оказался немцам полезен. 1945 год он встретил в разведшколе в Эшенбахе, с погонами лейтенанта вермахта на плечах. В апреле вместе со школой он отступал в Лихтенштейн. Его часть носила гордое название "1-я русская национальная армия". Так как в военное время значение синуса может достигать четырех, то и армия, которой командовал полковник Смысловский, была размером с батальон.
Наш отряд состоял примерно из 500 человек, среди которых были женщины и дети. Мы медленно продвигались на юг, без транспорта, избегая главных дорог. С первого дня появились отстающие, они садились на обочину, все в кровоточащих ранах, и провожали колонну безразличными взглядами. Артиллерийская канонада порой слышалась совсем рядом. Горизонт пылал, языки пламени лизали темное небо... Мы молча шли вперед...
За несколько дней до перехода границы, в армии был обнаружен заговор, арестовали троих человек. За одного из них поручились, а двух расстреляли; расстрелом, по собственному признанию, командовал Рогачевский. За все время было расстреляно шестнадцать человек, как правило по доносам белоэмигрантов, подозревавших своих молодых советских спутников в шпионаже.
В мае 1945 года Рогачевский был интернирован вместе с несколькими сотнями «смысловцев» в Лихтенштейне. Есть его неопубликованная фотография: на форменной рубашке вермахта висит знак отличия для восточных народов, а рядом советский Орден Красной звезды и медаль "За боевые заслуги" (подтверждений награждения с советской стороны не выявлено).
В период споров между членами правительства княжества и страхов самих "смысловцев", что их выдадут Советам, Смысловский обратился к нему с предложением убить президента Ландтага Антона Фроммельта. Последний якобы вставлял палки в колеса, выступая за выдачу. По собственному признанию, Рогачевский был фанатиком, а также доверял Смысловскому, так что стал планировать убийство. Однако, посоветовавшись с другими офицерами (одним из них, по воле случая, был бывший советский десантник Тарасов), осознал, к каким последствиям для всех них это приведет, и от плана отказался. Более того: дабы исправить свою несколько подмоченную репутацию, в 1946 году он добровольно явился в полицию с чистосердечным признанием.
[Тарасов] добавил: "И подобные господа (имея в виду [Смысловского]) хотели завоевать Россию и встать во главе ее, чтобы строить новую Россию без коммунистов. Такого никогда не будет, русский народ никогда не последует за господами, готовыми продать свою душу сегодня одному, а завтра другому"
Рогачевский выехал в Аргентину в 1947 году, затем в начале 1950-х переехал в Нью-Йорк. В Америке Рогачевский женился на Лотте Вайль, немецкой еврейке, укрывшейся со своей семьей в Лихтенштейне, где они и познакомились. Сменил фамилию, работал в качестве инженера в Сперри-Рэнд Корпорэйшн. В конце 1967 года перебрался в Огайо и приступил к работе в университете.

***

Уже весной 1972 года руководство университета дало задний ход, контракт продлили еще на год из-за протестов студентов. Преподавателей русского решили не сокращать. Осенью Рогачевский был выбран учителем года. Ему поставили условие дописать диссертацию за год, иначе в июне 1973 года последует увольнение без права апелляции. Но это не повлияло на его социальную активность: он вместе со студентами обратился к властям с петицией о запрете охоты на тюленей, которых только за тот год убили больше сотни тысяч.
Дописать диссертацию в итоге Роджерс не успел. Однако в мае 1973 года начальство снова продлило контракт: были приняты во внимание его профессионализм и популярность среди студентов. Шестой год контракта означал получение постоянной позиции. Проблемы с сохранением курса в университетской программе возникали и позже, но уже не были настолько остры. В середине 70-х он второй раз женился, а в 1979 опять стал учителем года. Скончался в апреле 2005. У него было четверо детей и (на тот момент) двое внуков и один правнук.


***

Рогачевский Михаил Афанасьевич, 1924 г. р., г. Киров, лейтенант, ком. пулем. взвода 180 сд, мобилизован Кировским РВК. Погиб в бою 07.10.1943 г. Захоронен в брат. мог. на кладб. с. Староселье Броварского р-на Киевской обл., Украина.
[Из книги памяти Кировской области. Том 15]