l

дочь адмирала

13 июля 1946 года полковник Алексей Брюханов, возглавлявший советскую репатриационную миссию в британской зоне Германии получил недвусмысленный приказ:

Collapse )
l

"все русские националисты презирают эти отбросы русской революции": письмо эмигрантов из ниццы

(в соавторстве с Олегом Бэйдой)

Продолжаем наш цикл "Ходоки у фюрера".

[Ницца, 27 июля 1941 года]
Господину капитану Цванцигеру.
Высокочтимый господин капитан!

Мы, русские офицеры императорской и белой армий, наши жены, матери и сестры, позволяем себе сообщить Вам, как представителю Германского рейха, следующее:
Мы полагаем, что гениальный фюрер немецкого рейха Адольф Гитлер является олицетворением лучших надежд не только немецкого народа, но и честных людей всего мира, и мы, русские националисты и патриоты, почитаем его как бесстрашного бойца за идеалы нового порядка против темных сил мирового еврейства и масонства.
После того как он стал рейхсканцлером Германии, мы были твердо убеждены в том, что придет время, когда он нанесет решительный удар по еврейско-коммунистической банде в Москве и освободит наш несчастный народ из-под жидовского ярма.
Мы не ошиблись, и сейчас, когда лучшие сыны героического немецкого народа отдают свою кровь и жизни за освобождение нашей Родины, мы хотим выразить Вашему фюреру и всему немецкому народу нашу глубочайшую благодарность за эти жертвы и высказать нашу непоколебимую уверенность в том, что в будущем оба наших народа будут навсегда соединены чистосердечной дружбой и совершенно естественным политическим, экономическим и духовным сотрудничеством.
В этой кровавой борьбе мы хотим всеми силами помочь немецкому народу и будем счастливы, если немецкое правительство как можно быстрее привлечет нас во все области административного и экономического возрождения нашей Родины.
Мы позволим себе вежливо предупредить представителя немецкого правительства, что, к сожалению, среди русских эмигрантов есть и такие, которые ничего не понимают в колоссальных событиях современности или духовно, а особенно материально соединены с международными плутократическими силами еврейства и масонства и поэтому объявляют себя враждебными Германии. Эти дегенераты прекрасно понимают, что при новом порядке на нашей Родине их корыстолюбивым устремлениям не найдется места, и поэтому они хотят в своей бессильной ярости помешать победному наступлению новой жизни, очернить и оклеветать борцов за новые идеалы. Все русские националисты презирают эти отбросы русской революции и отмершие классы прежнего русского общества и просят наших немецких друзей не обращать внимания на эти оскорбления и клевету.
Подлинная национальная Россия, которая сейчас возрождается с помощью храбрых немецких войск, никогда не забудет жертвы, принесенные немецким народом для ее освобождения, поэтому все наши чувства и наши помыслы с сердечной благодарностью и глубочайшим почтением с немецким народом и его гениальным фюрером.
Да здравствует Гитлер, да здравствует Германия!

Капитан Николай [Георгиевич] Шаповаленко — [адрес]
[следуют ещё 82 подписи русских эмигрантов из Ниццы]


Частный архив. Рукопись. Перевод с немецкого — О.Б., И.П. Публикуется впервые.

Адресат письма — по всей видимости, доктор Курт Цванцигер (1896 – ?), участник первой мировой войны, на тот момент комендант Ниццы, впоследствии офицер связи при одной из итальянских дивизий в Африке — в бундесархиве сохранилось одно его письмо из-под Эль-Аламейна.

Составитель письма — Николай Шаповаленко (1894–1976), после войны печатался в "Нашей стране" И.Л. Солоневича под псевдонимом Николай Потоцкий, автор брошюр "Беседы о Народной Монархии" (1953), "Спутник пропагандиста народной монархии" (1954), "Император Павел Первый" (1957) и др. Впоследствии рассорился с В.К. Левашовым (Дубровским), см. в письмах В.В. Орехова: "Народно-Монархическое Движение (предс. Дубровский, ген. представитель на Европу - Шаповаленко, псевдоним Потоцкий - в Ницце) теперь раскололось и Потоцкий-Шаповаленко кроет Дубровского, обвиняя его в использовании монархических сборов для лечения… Оба взаимно обвиняют друг друга в растратах сумм, собранных в Фонд Великого Князя. Дубровский исключил Шаповаленко (Потоцкого) из 'Нар. Монарх.Движения', а Шаповаленко объявил свой Отдел независимым, но в 'Отделе' кажется по всей Европе десяток человек..."

Письмо в составе небольшого архива из 88 документов (среди которых были и другие письма белоэмигрантов Цванцигеру) продано в 2017 г. на аукционе за 18500 евро.
l

взлетно-опознавательный этюд

(в соавторстве с Олегом Бэйдой)

В одном из дел Fremde Luftwaffen Ost (разведки люфтваффе по восточному фронту) мы наткнулись на серию фотографий, на которых изображен визит генерала Власова. На снимках легко опознать самого Власова, будущего командующего ВВС КОНР Мальцева, а принимает их подполковник люфтваффе.



Илл.1 Неизвестный подполковник и генерал Власов.

Конечно, нам захотелось его опознать. Мы практически сразу же предположили, что это подполковник Вальтер Хольтерс, возглавлявший отдел обработки сведений "Восток" в восточнопрусском Морицфельде, в котором велись допросы пленных советских летчиков (об этом отделе недавно вспоминали в контексте выяснения судьбы Б.А. Пивенштейна: 1, 2). В пользу этого отождествления говорили различные косвенные обстоятельства, в частности, послевоенное описание Хольтерса в одном из источников: "Holters looked to be about fifty years old. A pince-nez, balding head, and well-​groomed version of a Hitler mustache gave him a scholarly appearance.".
Collapse )
l

подпись барона мантойфеля

В архиве киевской городской комендатуры мне удалось найти уникальный документ: протокол осмотра комиссионного магазина Алексея Коваленко (Виктора Карташова) с собственноручной подписью советского разведчика как "барона фон Мантойфеля".
Привожу расшифровку в переводе на русский:

ПРОТОКОЛ
22 июня 1942 г. г. Киев
Я, инспектор-референт административного отдела Управы г. Киева Фидлер М.А. опросил нижепоименованного, предварительно предупредив об ответственности за ложные сведения.
Фамилия: Барон фон Мантойфель-Коваленко
Имя: Алексей
Отчество: Афанасьевич
Год рождения: 1904
Место рождения: Киев
Национальность: фольксдойч
Семейное положение: вдовец, детей нет.
Адрес: Рейтарская 35-18
Судимость: в 1937 г. по ст. 58-10 УК
По сути дела заявляю: я никогда не подключал свой магазин к электросети, когда представитель Электроэнерго составил акт о подключении, то на этом акте мой директор магазина, видимо, п. Савченко сделал пометку, что подключение было осуществлено самой станцией с разрешения городского комиссариата. Это разрешение Электроэнерго забрало, и оно там находится. По этому разрешению я получаю до сего дня электроэнергию. Этот акт был составлен в декабре или в январе, если бы я пользовался незаконно, то меня бы сразу же лишили света, но это не произошло ни в момент составления акта, ни впоследствии.
Барон фон Мантойфель.
Ст.Инсп. Фидлер

На самом деле, Коваленко получал электричество под девизом "наглость города берет". Действительно, в январе 1942 г. инспектор электроинспекции обнаружил незаконное подключение, отключил магазин и запломбировал щит. На следующий день пломба была сорвана, а в магазине снова горел свет. Тогда инспектор составил акт, выписал штраф в 500 карбованцев и на этом успокоился. Следующий заход (уже другого) инспектора случился в июне, еще два месяца потребовалось энергетикам, чтобы выяснить, что никакого разрешения комендатуры в их бумагах нет... но свет в магазине Коваленко вне всяких сомнений ярко светил до самого ареста разведчика в ноябре 1942 года.

Документ публикуется впервые.
Collapse )
l

последний рассказ шалвы сослани

В нью-йоркской газете "Новое русское слово" от 14 июня 1953 года был опубликован очерк "Бегство", подписанный криптонимом Ир. А-н и повествующий о том, как автор, несколько опережая отступающие немецкие войска, покинул в 1944 году пределы Советского Союза (на этот очерк мне любезно указал П.М. Полян, и он же прислал мне его копию). Начинается очерк так:
Смоленск во время немецкой оккупации был центром антикоммунистической пропаганды. Здесь выходили четыре русских газеты и три журнала. Эрнест Шуле в течение нескольких лет «был московским корреспондентом "Фелькишер Беобахтер". Он хорошо говорил по русски и был знаком со многими советскими писателями и артистами. Его дача, неподалеку от Можайска, была рядом с дачей народной артистки республики, Антонины Васильевны Неждановой.
Когда началась война, отозванный из Москвы Шуле был назначен начальником печати Восточного фронта. Он ездил по лагерям военнопленных и освобождал писателей, мечтая превратить Смоленск в литературный (антикоммунистический) центр.
Как член нацистской партии, Шуле смотрел на русских свысока. Это был всесторонне образованный, молодой, энергичный немец-патриот. От подчиненных требовал усердия и добросовестности. Освобожденных им писателей нередко распекал так, как распекает строгий, требовательный хозяин нерадивых служащих. Своей уничтожающей руганью Шуле доводил до слез многих маститых литераторов. Когда писатель начинал плакать, зондер-фюрер дружески хлопал плачущего по плечу и угощал его конфетой. Однажды, в разговоре со мною, признался:
– Прогнать бы вас всех и заменить двумя евреями... Учитесь работать у этой нации, господин...
Не скрывал он своего восхищения и перед Англией. Как-то в хорошую минуту, за бутылкой коньяку, разоткровенничался:
– Разве можно победить Англию с ее мировой культурой?... Все потуги Германии будут тщетными.
Собранные в Смоленске писатели получали жалованье от немецкого командования, хотя сначала делать было нечего. Особенно благоволил Шуле к Шалва Сослани. Писатель жил в небольшом домике на улице с поэтическим названием: "Зеленый ручей". Я часто бывал у него. Мы одинаково тосковали по своим родным, о которых ничего не знали. Главной темой наших разговоров было: "Как сохранить себя в это страшное время"...
Большинство писателей, освобожденных Эрнестом Шуле из лагерей, торопились излить в своих рассказах и очерках злобу на довоенную жизнь под властью большевиков. Шалва Сослани был в этом отношении исключением. Его первый, большой лирический рассказ по эту сторону фронта назывался: "Дом на горе". Героиня рассказа, девочка сиротка, тоскует по отцу, от которого с фронта нет никаких вестей. Девочка рисует картины будущей встречи с отцом и дальнейшую с ним жизнь. Она будет учиться "на отлично" и все делать по дому. В свободные минуты отец будет рассказывать ей о пережитом на фронте... Какая это будет замечательная жизнь, ничуть не хуже, чем с мамой, если б она была жива... Мечты девочки прерываются завыванием сирен, в царство фантазии врывается грубая действительность.
Шуле дал высокую оценку рассказу.
– Вот как надо писать, – упрекнул он всех нас, увлекавшихся пропагандными темами.
Шалва Сослани недолго оставался в Смоленске. Его отправили в один из немецких лагерей за провинность.
В плен попал писатель Раскин. Как еврею, ему грозила смерть. За собрата вступился Сослани. Он стал убеждать командование, что живой Раскин принесет гораздо больше пользы немцам, чем мертвый. Писателя пощадили. Он жил в лагере. На свободу его не отпускали, несмотря на все старания Шуле. Раскину удалось бежать из лагеря. Тогда гнев командования обрушился на Сослани:
– Как вы смели защищать еврея?
Дальнейшая судьба Сослани неизвестна.

Collapse )
l

тайна александра коваленки (IV)

Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.

О Коваленке, его подпольной организации, комиссионном магазине, о Н. Февре и его пребывании в Киеве я получил довольно много дополнительных сведений из разных источников. Один из моих корреспондентов, назовем его А., попал в Киев через несколько дней после занятия его немецкими войсками. Он работал для "Организации Тодт" в одном из ее строительных предприятий. И технический персонал, и рабочие были размещены неподалеку от Киева в самых примитивных условиях — ни кроватей, ни одеял, ни теплой одежды. Наступали холода. Администрация получила разрешение изъять нужные вещи из брошенных квартир, принадлежавших ушедшим с большевиками. Теперь эти квартиры были взяты на учет и опечатаны немцами.
В начале октября 1941 года, еще до пожара города, он вместе с несколькими рабочими приехал на грузовике в Киев. Ему были даны несколько адресов опечатанных квартир и "мандат" на изъятие нужных вещей. Первый дом находился около Александровской гимназии. Квартира была богатая. Ковры, прекрасная мебель, картины. Брали только то, что действительно было нужно. О возможности поживиться как-то даже не подумали. К концу операции к дому подъехал газик с двумя людьми. Они поднялись по лестнице и вошли в квартиру, из которой выходили А. и его рабочие. Каменные, мертвые лица, определяет их он. Первой мыслью было спросить, что им здесь нужно. Но сразу же подумал — зачем? Какое мне дело?
То же повторилось, когда позже А. выходил из дома в Липках, известного до революции, как дом Гинзбурга. Около дома стоял тот же газик и те же двое повстречались у входа. Как будто им был известен наш маршрут и они следовали за нами по пятам.
В декабре наступили настоящие холода. Необходимо было купить ("достать") валенки. Около 15-го А. получил отпуск в Киев, Его сослуживец, по фамилии Пичакчи, русский из Белграда, поручил ему передать письмо Лиде, с которой он недавно познакомился. Лида и ее мать Клавдии Федоровна (фамилии он не помнит) жили на Садовой улице. Первым делом он отправился к Лиде. Бедный домик и явная, ничем не прикрытая нищета. Семья интеллигентная. Лида — бывшая студентка Медицинского института. Картина нищеты и беспомощность двух женщин так подействовали на еще не успевшее очерстветь сердце А., что он сейчас же пошел и получил причитающееся ему по отпускному свидетельству продукты и принес их своим новым знакомым.
В тот же день он спросил, как и где можно найти в Киеве валенки. Клавдия Федоровна ответила, что работает в комиссионном магазине Коваленки, и там иногда бывают на продажу и валенки. На следующий день он пошел в магазин Коваленки. И первый, кого он увидел, был один из двух типов с газика. Узнал ли он его, А. не знает. Если и узнал, то не подал виду.
Collapse )
l

тайна александра коваленки (III)

Часть первая.
Часть вторая.

Ю. Сречинский. ТАЙНА АЛЕКСАНДРА КОВАЛЕНКИ (статья третья, НРС, 18 января 1970 г.)

Приношу искреннюю благодарность читателям, которые оказали мне доверие и сообщили то, что знали об Александре Коваленке, его магазине и его делах. Особую благодарность приношу тем из них, которые проявили незаурядное терпение, отвечая на мои вопросы — вопросы эти могли им нередко казаться, выражаясь учтиво, вздорными. Это сотрудничество принесло плоды: "тайна Александра Коваленки" соприкоснулась с тайной Николая Февра, вернее, с тайной смерти этого безвременно погибшего талантливого журналиста и писателя.
Кое-что новое стало известно о "бароне". Но эту тему я пока отодвину в сторону и очередную статью посвящу изложению тех обстоятельств и фактов, которые позволяют протянуть пока еще не ясную нить от киевского комиссионного магазина советского подпольщика к столице Аргентины, где при загадочных обстоятельствах скоропостижно скончался эмигрант-журналист из Югославии, до последнего дня своей жизни убежденный враг большевицкой системы.
* * *
Я не знаю, родился ли Николай Февр в Киеве, но Киев он называет в своей книге "Солнце восходит на западе" — "самым дорогим, самым родным и самым красивым городом". Россию он покинул 20 января 1920 года. В то время он был кадетом Киевского Владимирского корпуса и имел двенадцать с половиной лет от роду.
Судьба забросила его в "недра Боснии", где он закончил среднее образование. Затем, в 1927 году, переезд в Белград, "где, — пишет Н. Февр, — прошли четырнадцать лет моей жизни, где я был мостильщиком улиц и студентом, рабочим на фабрике и журналистом, грузчиком в речном порту и автором пьес, шедших на сцене государственных театров".
"Начало войны Германии против Советского Союза застало меня в столице Югославии, Белграде, где я находился в то время на положении профессионального журналиста и русского эмигранта".
Н. Февр утверждает, что у него "не было нарочито предвзятого отношения ни к большевизму, ни к национал-социализму". Он их не знал. Но "когда я вблизи познакомился и с одним, и с другим, — продолжает Февр, — я одинаково искренне пожелал, чтобы в вихре наступивших событий нашли свою могилу и большевизм, и национал-социализм".
Это отсутствие у себя предвзятости по отношению к большевизму Н. Февр обьясняет тем, что большевизм ничего дурного ему не сделал. Позже наступили "жестокие джеклондоновские годы", "жестокий поединок с жизнью за право занять в ней какое-то место". А это "мало способствовало вдумчивому освоению того, что произошло на моей родине".
Тех. кто выехали из России детьми и сформировались уже на чужбине, Февр делит на три группы: 1) те, кто сознательно пошли на денационализацию ("группа, к чести моего поколения, самая малочисленная"); 2) вторая группа "двинулись по проторенным политическим тропам ... и варилась в эмигрантском соку"; 3) "третья, самая многочисленная, группа состояла из тех. кто не забыл, что он русский, но не пристал ни к одной из эмигрантских группировок, не веря чужому опыту". "Представители этой группы росли какими-то дичками на пестром эмигрантской поле, бессознательно ожидая какого-то своего момента, когда они сами, без посторонней помощи, смогут занять ту или иную позицию к происходящему на их родине". К этой последней группе и причислял себя Н. Февр.
22 июня 1941 года Н. Февр "почувствовал, что вот теперь наступил тот момент, когда можно каким-то путем пробраться на родину и, наконец, самому убедиться в том, что с ней произошло за эти долгие и смутные годы" — чувство хорошо знакомое почти всем его эмигрантским сверстникам.
Вскоре после начала войны Н. Февр получил от редакции берлинского "Нового Слова" предложение стать ее сотрудником и в конце августа того же года сел в поезд, идущий в Берлин. Позади остался Белград. "В этом солнечном и пыльном городе, простоватом и грубоватом, веселом и жизнерадостном, вместе с запахом барж, груженных сливами, типографской краски, машинного масла и затхлых университетских аудиторий. я впитал в себя и тот крепкий и свежий дух здравого смысла и независимого мышления, которым отличался и этот город, и народ, выстроивший его".
Collapse )
l

тайна александра коваленки (II)

Часть первая.

Ю. Сречинский. ТАЙНА АЛЕКСАНДРА КОВАЛЕНКИ (статья первая, НРС, 2 ноября 1969 г.)

Осенью 1942 года в Русском комитете в Варшаве появился странный посетитель. Он сообщил, что едет из Киева в Берлин и назвал себя бароном Александром фон Мантейфелем. Председателю Русского комитета С.Л. Войцеховскому барон сказал, что имеет хорошие торговые связи с Киевом, и ему хотелось бы наладить отношения с русскими купцами в Варшаве для ввоза дефицитных товаров на Украину.
С. Войцеховский ответил, что комитет торговлей не занимается, и указал на невозможность такой торговли: граница закрыта, а вывозить из Клева нечего. И получил на это ответ — из Киева можно привезти серебро и фарфор,которого много в комиссионных лавках.
Незадолго до этого разговора С. Войцеховский прочитал в берлинском "Новом Слове" объявление некоего Коваленки о том, что им в Киеве на Фундуклеевской улице открыт антикварный магазин. У него мелькнула мысль, нельзя ли через этот магазин найти брошенные в 1920 в Киеве фамильные портреты. Слова барона фон Мантейфеля напомнили ему об этом объявлении,
и С. Войцеховский задал посетителю вопрос, не знает ли он Коваленку, владельца антикварного магазина на Фундуклеевской.
— Коваленко, это я, — неожиданно ответил посетитель. Из его сбивчивых и запутанных объяснений следовало, что мать его была урожденной баронессой Мантейфель, и он, приняв немецкое подданство, принял также фамилию и титул матери.
Эти объяснения произвели на С. Войцеховского неблагоприятное впечатление, он прервал прием и направил гостя к своему помощнику. У помощника Мантейфель-Коваленко не появился.
В 1944 году С. Войцеховский часто встречался в Берлине с генералом В. В. Бискупским. Однажды он рассказал генералу о странном посетителе и в ответ услышал следующее. В 1943 году немцы раскрыли в Киеве советскую подпольную организацию. Во время следствия было установлено, что человек, называющей себя Коваленкой, на самом деле латыш, старый чекист Александр Уппелинш, известный по делу "Треста" под фамилией Опперпута. Дальнейшая судьба Коваленки - Мантейфеля - Опперпута была генералу неизвестна. Он высказал предположение, что немцы его расстреляли.
Collapse )