Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

михаил ефимович и милетий александрович

В статье Я.Каховского "Дело Зыкова - серьезное предупреждение" ("Журналист", №4, 1932) есть указание на то, что пятью годами раньше в том же журнале "дело Зыкова" уже разбиралось:
Зыков появляется на казанском горизонте, в "Красной Татарии", в 1925г. Вырос он там молниеносно: из репортера превратился в видного фельетониста. "Бюрократы" начали Зыкова преследовать. Зыков мчится в Москву искать защиту. В 1927г. в "Журналисте" появляется фельетон, в котором Зыков взят под защиту советской прессой.

По просьбе уважаемого [info]Az Nevtelen уважаемый voencomuezd нашел этот фельетон, который я с благодарностью републикую.
Скажу сразу - хотя он и прибавляет пару новых штрихов к портрету Зыкова, неизвестных ранее деталей биографии в нем не сообщается.
Зато имя автора производит известное впечатление.

АРБУЗНЫЕ КОРКИ
Дело Зыкова, о котором пишет в своей статье тов.Кольцов, Центральным Советом было направлено тов.Крыленко, который распорядился его срочно расследовать. Прокуратура постановила расследовать правоту тов.Зыкова и предложила восстановить его в должности.
Одновременно Центральный Совет указал Татарскому Бюро секции на недопустимо безучастное отношение его к делу Зыкова, который не получил от бюро должной профессиональной защиты.
Р е д а к ц и я.

Дорогие товарищи!
Я получил от вас письмо очень строгое. Вы пишете, что я совсем в роде как испортился. Что я забываю свои профессиональные обязанности. Что я совсем не думаю о нашем журналистском журнале. Что я нисколечко не болен, как об этом сообщаю преувеличенно хриплым голосом по телефону, а между тем, оттягиваю со статьей целых три месяца. Что я... Что я... Что я... Что если так будет продолжаться, то редакции придется неизбежно квалифицировать мое поведение как... "сквернейшее отношение к "Журналисту"!
Знаю, что защищаться и укрываться дальше бесполезно. Знаю, что вы все равно настигнете меня и благодаря присутствию в составе редакции "Журналиста" самого председателя Центрального Совета, разгромите меня без остатка, заставив бежать с женой и детьми в горы.
Сопротивление бесполезно. И для спасения остался только один способ: указать на еще более зловещего преступника моего сословия, чем я. Отвлечь этим внимание от себя.
Слушайте же! Слушайте, кроме шуток.
.........................................................................
Если спросить в редакции "Таймса" о казанском фельетонисте Зыкове, можно обнаружить неосведомленность об этом человеке. В Лондон зыковская слава пока не дошла.
Рабочие и крестьяне Татарии Зыкова знают. С августа 1925 года "Красная Татария" напечатала около ста его фельетонов, большей частью на местные темы.
Фельетоны были, видимо, не плохи: их читали охотно, часто с них начинали газету. Их обсуждали, они шевелили мысль и воображение читателя. Зыков ежедневно получал на свое имя до десяти писем. Он каждый день принимал в редакции посетителей с запросами, жалобами, просьбами.
Фельетоны были явно не плохи: они попадали в цель, доходили на места. Их прочитывали сами "герои" фельетонов. Прочитывали и обжигались, значит, в фельетонах была не только ваниль, но был и перец. Оное же вещество - весьма желательная в фельетоне приправа.
Постепенно стали кругом Зыкова осаждаться те кристаллы и сосульки, которые так хорошо чувствует всякий долго работающий на одном месте журналист. Когда киль корабля после нескольких лет плавания обрастает слизью, ракушками, водорослями, прочей дрянью, замедляющей искривляющийся путь судна, его вводят в док, освобождают от наростов и вновь, облегченным, выпускают на работу. Будут когда-нибудь фельетонистов выводить в док на ремонт? Поживем, увидим.
Наросло на зыковском фельетонном киле много всякого. После фельетона о судье-татарине стали говорить, что Зыков - русский шовинист и специально травит татар. После фельетона о непорядках в коммунхозе Зыков был причислен к врагам хозяйственного восстановления страны. После фельетона "Кооперативный гнойник" - обвинен в том, что, обидевшись на несвежую селедку в потребиловке, решил отомстить всей кооперации в целом, вопреки заветам Ильича. Наконец, после судебного отчета о процессе, где прокурор незаконно отказался от обвинения, Зыков был объявлен специальным врагом и злостным ненавистником прокурорского сословия, а заодно - ниспровергателем авторитетов всех ответственных работников, физиономия которых ему, Зыкову, не нравится.
Одного года с избытком хватило фельетонисту, чтобы вооружить против себя весь город. Вы, конечно, понимаете, в каком смысле я говорю здесь "город". Есть город заводов и фабрик, пролетариев, кустарей, приезжих и пригородных крестьян, партийных ячеек, комсомола, студентов, рабфаковцев. А есть еще город в лице десятка работников, управляющими несколькими учреждениями, губернскими ведомствами. Именно с этим "городом" Зыков разладил отношения.
Оставался у Зыкова, как у всякого журналиста в его положении, один собственный защищенный угол: редакция партийной газеты, зная твердую линию партии в области печати и советского общественного мнения, оберегает своего работника, защищает грудью от ударов ведомственников, разъяренных самолюбий, мелких воспаленных патриотизмов. Знакомая картина, не так ли?
Зыкову удалось и в эту картину привнести свой, казанский штрих. У него начала стрелять собственная крепость. У него загорелось в собственном тылу. Нет, не загорелось. Это бы еще ничего. Это бывает. Он сам, безумец, зажег собственный тыл! Видели вы что-нибудь подобное?
Редактор советской газеты довольно добросовестно помогал Зыкову в отбивании бюрократических атак из вне. Отписывался на нападки, охранял честного фельетониста авторитетом редакции. Но ведь и честности должен быть какой-нибудь предел. Увы, Зыков плохо сознавал рамки, за которые не должна была выпирать его фельетонная любовь к справедливости. На следя за тем, что под ногами, он поскользнулся об арбузную корку и сел...
У одной из сотрудниц "Красной Татарии" возник конфликт с редактором газеты, по характеру своему выходящий за пределы функций РКК. Сотрудница обратилась к фельетонисту за указаниями по защите ее прав. Зыков - вы думаете, он написал фельетон на своего редактора? Нет, только отвел ее к прокурору, где она подала письменное заявление.
Зыков! Сумасшедший! Разве же можно хулить ясли господина своего?! Разве же можно подрубить сук, на котором...?!
Сотрудница второй раз приходит в прокуратуру, меняет свое заявление на другое, не то ан[н]улирующее, не то смягчающее вину редактора в этом, подлежащим ведению не РКК, а прокуратуры, дела.
Остается Зыков со своими фельетонами и любовью к справедливости, аки раки на мели. И, само собой, дальше все идет под откос.
Редакция перестает и думать о поддержке своего фельетониста. Наоборот.
Материал начинает сплошь браковаться. Фельетоны не идут. Еле пролезает в номер мелкая хроника.
Прокуратура, как бы неслышно поданному сигналу, переходит широким фронтом в наступление на Зыкова. Целый ряд уголовных дел, обвинения в печатной клевете.
Мало того.
Редактор передает в прокуратуру акт о присвоении Зыковым звания помпрокурора и сотрудника Наркомторга. Оказывается, какие-то крестьяне приходили в редакцию и спрашивали, где здесь помпрокурора Зыков. Оказывается, в каком-то торговом учреждении, о котором был написан фельетон, Зыкова приняли за сотрудника Наркомторга.
По этому принципу очень легко создать громкий процесс о самозванстве фельетонистов "Правды": ежедневно в Москву приходят письма, адресованные "главному работнику Зоричу", "председателю Цик'а Сосновскому", "ответственному редактору "Правды" Кольцову". Но в Москве на этих микроскопических недоразумениях никто ничего не собирается создавать. А в Казани...
В Казани редактор газеты вызвал к себе Зыкова и заявил, что "нам надо дружески расстаться". В прокуратуре, мол, на вас, сударь, заведено уголовное дело, а потому - возьмите-ка без шуму ноги в руки и удаляйтесь от прекрасных здешних мест.
Фельетонист возмутился подобным "дружеским предложением". Тогда разговор дружески угас, а на другой день в приказе по редакции было дружно объявлено об увольнении Зыкова "за дезорганизацию аппарата".
.........................................................................
Видите, какие преступники, какие паршивые овцы попадаются среди нашего брата? А вы еще хотите ругать меня за какую-то ненаписанную статью.
Думаю - нет, не думаю, а знаю: история Зыкова - одна из многих, "каждый из нас по-своему лошадь". Каждый из нас немного Зыков. И борьба с нами, фельетонистами, журналистами, ближайшими работниками советской печати, гораздо легче, чем борьба с рабселькорством.
Против селькора нужны обрез и нож. Против нас - только арбузная корка. Подложить незаметно под ногу, заставить поскользнуться - готово. Без стрельбы, без убийств, по пустяшному поводу, но при твердом враждебном молчании окружающих, журналист выбывает из строя. Или меняет место действия - только это и нужно "всему городу" бюрократов.
Надо поговорить об арбузных корках. Арбузные корки - это проблема, кроме шуток! Без всяких шуток.
Михаил Кольцов.
(печатается по "Журналист" №1, 1927. С.5-6)


Любопытно, что в уже цитировавшейся мной книге "Communist Party Officials: a Group of Portraits" Михаил Китаев (Самыгин) прямо сравнивает Кольцова с Зыковым:
В доме сотрудников Правды Кольцов жил в квартире №14 вместе с Марецким и Либерманом. Он занимал там всего одну комнату. Кольцов был тогда одинок. Собирались обычно у Марецкого, реже у Либермана...
Кольцов был обычно молчалив Он лишь иногда вставлял меткие лаконические замечания. Он предпочитал давать высказываться другим. Он сидел полуразвалившись на диване, опираясь на локоть и очень много курил. Это был тогда человек низкого роста, молодой, но начинающий полнеть, с удивительно здоровым румянцем на щеках. Кольцов носил большие роговые очки, которые тогда в России были редкостью и известной экстравагантностью. Теперь на расстоянии времени я вижу очень много общего между Кольцовым и Зыковым. Эта общность не только интеллектуальная, но также биографическая и даже портретная. Вели снять с Кольцова очки, то в нем было очень много общих черт с Зыковым. Некоторые высказывания обоих совпадали почти дословно, хотя Зыков никогда не достиг той популярности, какой обладал Кольцов и даже вряд ли знал его лично.


По последнему вопросу, кстати, соглашаться с мемуаристом рано. Весной 1920г. Кольцов работал в Одессе, где почти наверняка знал молодого партийца Ефима Шульмана, курировавшего мусульманское подполье в Крыму. А Шульман знал Зыкова. Но об этом будет отдельный рассказ.
Tags: зыков
Subscribe

  • назлобу дня

    ВНЕПЛАНОВЫЙ РОМАНС " Беспрецедентный вал неприкрытой лжи... заставляет меня расчехлить перо уже сегодня..." В.А.Чижов, постпред РФ Когда билгейц…

  • давно что-то не было стихов

    ЦАРЕВОКОКШАЙСКАЯ АПОЛОГИЯ Вы верите в переселенье душ? Я сызмальства был суеверьям чужд и зуб даю за то, что я не враль, но... В Баварии, где пиво и…

  • иногда будут стихи

    БАЛЛАДА УЛЬТИМАТИВНОГО БАНА. В тени масонских пирамид Жил записной антисемит То на Кубани, То в Алабаме. Разгорячившись иногда, Он рифмовал "всегда…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments