Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

в.а. блюменталь-тамарин против одесситов (пьеса в двух актах)

Акт первый. 1919 год.

Приезд В.А.Блюменталь-Тамарина.
В Ростов приехал известный артист государственных театров, харьковский премьер В.А.Блюменталь-Тамарин.
После вступления добровольцев в Харьков В.А.Блюменталь-Тамарин взял на себя заведывание театральной частью в отделе пропаганды и в течение двух недель собрал на Добровольческую Армию более 2-х миллионов рублей.
В.А.Блюменталь-Тамарин устраивает в Ростове несколько вечеров мелодекламации в пользу Добровольческой Армии, а в частности на усиление средств только что вернувшегося из Харькова агитпоезда.
Один из вечеров будет посвящен И.С.Тургеневу.
("Вечернее время", Ростов, ? июля 1919)

Театральные кроки
Большевицкая язва, разъедая все слои русского общества, разбрасывая миллиарды на подкуп, где не удавалось угрозами и "чрезвычайками", не пощадила и русского театра, русского актера. Когда читаешь газетные сообщения из Москвы о том, что Шаляпин "комиссар", Станиславский и Немирович-Данченко пресмыкаются перед осквернителями нашей измученной погибающей Родины Луначарским и Каменевым и получают миллион на "Московский Художественный театр", хамелеон Глаголин делается Бардом харьковских большевиков, Полевицкая в Одессе в красной тоге и фригийском колпачке читает на коммунистических вечерах, делается больно за русский театр. Если можно оправдать какого-нибудь проходимца вроде Орлицкого, всплывшего на поверхность из московских пивных и "Трехгорного ресторана", говорившего многие годы бессмертную фразу "кушать подано", а потом по миниатюрам и разным "кабаре" развлекавшего скабрезными анекдотами полупьяного оголтелого купца - это накипь.
Орлицкие всегда существовали, притаившись на дне. Как ракушки на подводной части океанских пароходов, русский театр был облеплен подобными паразитами. Перевернулся корабль килем кверху и царствуют паразиты, но близок день, когда корабль займет свое прежнее положение, и вся нечисть погрузится снова в мутные волны.
Но как оправдать людей. которым судьба послала бесценный дар искры Божьей? Людей с печатью гениальности, людей. которым были вручены судьбы русского театра? Что могло побудить Шаляпина продать свое сокровище убийцам и палачам России?
Десятки тысяч рядовых русских людей нашли в себе силы бежать из царства ужасов и смерти. Полуголодные в лохмотьях с фальшивыми паспортами переходили они границу Украины и создавали ту армию, которая подобно горному обвалу растя с каждым мигом, сносит теперь на своем пути всю нечисть большевизма.
Почему же физически сильный прекрасный гример Шаляпин, некогда в неизвестности исколесивший и Каму, и и Волгу, и кавказ, пешком не рискнул уйти, чтобы отдать себя и свой могучий дар на службу создавшей его, а ныне нуждающейся в его помощи России?
Невольно вспоминается германский артист Моисси. Итальянец родом, только воспитанный в Германии, он при первых новостях об опасности, грозящей своей "воспитательнице", бросает все, идет простым солдатом в первые ряды и гибнет во славу Германии на французских полях. Кому многое дано. с того многое спросится!
Шаляпину не нужно было "гибнуть"!
Его гений нужен был в тылу и не нашлось бы человека, я уверен, который бы рискнул упрекнуть его, что не он "брал" Царицын!
Актерская масса раскололась теперь на два непримиримых лагеря. Меньшая ценная часть ее, которая собственно представляла собой русский театр силой своего дарования, притаилась, отошла от большевизма, принуждена была выступать в маленьких театрах, играя по три "сеанса" в вечер, чтобы не умереть с голоду, и вторая большая - второстепенные, третьестепенные и выходные актеры, в большинстве случаев трутни, ненужный балласт сцены, которые не имели данных занять когда-либо положение, но обуреваемые "жаждой славы" при первых звуках "интернационала" захватили власть в национализированных, социализированных и т.п. театрах в свои руки.
Считая себя при буржуазном строе несправедливо обойденными, эти Гаррики с рвением достойным лучшей участи принялись "доказывать" свои таланты. Молодые люди с длинными волосами сомнительной чистоты в диковинных полосатых кофтах, с дежурной банкой кокаина в кармане, начали истязать Шекспира, Шиллера, Кальдерона, Ибсена, Окончившие двухнедельные подобно грибам народившиеся всевозможные "студии" и театральные школы намазанные развзяные девицы не отставали от молодых людей в сем почтенном занятии и совместно "обрабатывали" великих покойников, maitre Глаголин освящал эти радения своей футуристической постановкой, на что испрашивались громадные суммы, расплывавшиеся немедленно по пролетарским карманам, и получались такие шедевры, перед которыми бессмертная "Вампука" и "театр купца Епишкина" казались откровением.
Между прочим, был поставлен "Пан", где из публики к удовольствию красноармейцев под гогот и ржание проходили на сцену пятьдесят буквально обнаженных, без всяких внешних покровов, женщин. Шла эта ватага плохо мытых, безобразных "телес" по партеру, отравляя воздух и мозги несчастных одураченных "калуцких" Ванек и Петек, согнанных со всех концов федеративного отечества для углубления революции, а после конца акта в антракте, в так называемом "собеседовании", Глаголин доказывал со сцены публике, что это, мол, не разврат, а зрелище, нужное государству, т.к. присутствующие в зале мужья и жены после этого шествия придя домой, воспылают друг к другу любовью и... народонаселение увеличится и революционные бойцы!!!
Все это может показаться анекдотом, но к сожалению, это голая правда.
Русский язык на этих "представлениях" и без того загрязненный последние годы наплывом в провинцию "одесских иностранцев" был превращен в какой-то "воляпюк" и над всем этим морем бездарности, наглости и духовного убожества царил непогрешимый лозунг "дорогу пролетарскому искусству".
Приехавший на гастроли из Москвы "Художественный театр" не освежил этой клоаки, т.к. сам из сотрудничества с большевиками вышел в довольно потрепанном виде с "халтурными" оттенками на некогда строго художественном облике, да и пролетарской публике после "Пана" с пятьюдесятью блудницами, смотреть на одетого в панталоны "буржуя" "дядю Ваню" было скучно и пресно.
С приближением к городу Добровольческой армии вся театральная как и прочая нечисть стала расползаться по темным углам, а с освобождением Харькова спряталась окончательно или переменив физиономию старалась примазаться к Добровольцам. Гады исчезли, но они живы. С вожделением взирают они на север и ждут, не придут ли обратно "красные деньки", чтобы снова можно было приняться за свою разрушительную работу. Обязанность государства - очистить, профильтровать русский театр, отмести паразитов, и я хочу верить, что это будет. Что будет возрождение истинно национального театра.

***
Уже после того как были написаны мною эти строки. я прочел в газете "Родина", выходящей в Харькове пространную статью г.Глаголина, в которой он, пытаясь себя реабилитировать, спрашивает - почему моими судьями имеют право быть артисты театра Синельникова, когда сами они бли также как и он, на службе у большевиков?
Актерская корпорация в том составе, в каком она сейчас, увы, не блещет героями и патриотами. Есть спрос на "товар" - продают, не справляясь о "духовной" кредитоспособности покупателя, а негодующим на подобную беспринципность отвечают - обстоятельства заставили, один в поле не воин и т.п. российскими истинами.
Так вот таким "обстоятельством" в "конфузе" артистов театра Синельникова и был г.Глаголин, ибо когда он с комиссаром Пригожиным выбросили весь состав театра Синельникова на улицу за исключением двух-трех явных негодяев "типа" Орлицкого, в а другой день советские "Известия" в статье "Саботажник" поименно перечли весь состав уволенных.
Положение синельниковцев сделалось поистине безвыходным, т.к. ни один театрик не имел права приютить "саботажника". Если девушка "пала", обвиняют обыкновенно не девушку, а соблазнителя. Так вот соблазнителем по моему мнению и был г.Глаголин. И не ему спрашивтаь о еправх суда над ним "соблазненной девушки".
Ловкий человек г.Глаголин! "Гуттаперчевый мальчик"! Вывернулся. Снова пишет, полемизирует, а смотришь, немного погодя, и в безвинные "мученики идеи" попадет.
Гуттаперчевый мальчик!!!
В.Блюменталь-Тамарин

("Вечернее время", Ростов, 26 июля 1919, №323)

Акт второй. 1942 год.

Бегство из Москвы В.А.Блюменталь-Тамарина.
В редакции телефонный звонок...
- Алло, кто у телефона?
- Блюменталь-Тамарин...
- Как Блюменталь-Тамарин? Тот самый?
- Тот самый...
- Откуда вы?
- Из Москвы.
- Где остановились?
- В отеле таком-то...
- Можете подождать полчаса?
- Жду...
Через полчаса я в просторном отельном номере. На полу несоклько чемоданов, старинный саквояж, валенки. через стул переброшены шубы. На столе ворох газет и журналов. И среди этой дорожной обстановки - "заслуженный артист республики" В.А. Блюменталь-Тамарин, его жена артистка Лащилина и их приемная дочь Тамара, тоже посвятившая себя сцене. Знакомимся. Впрочем, знакомиться и не надо, мы уже знакомы. Я много слышал и читал о всей артистической семье Блюменталь-Тамариных и об одном из основателей русской оперетты Александре Эдуардовиче и его жене, большой драматической актрисе Марии Михайловне, и об их сыне, премьере Малого театра Всеволоде Александровиче, который мне сейчас крепко пожимает руку.
- Мне еще не верится, что я в Берлине! - с темпераментом старого актера начинает В.А.
- Вы себе представить не можете, что нам пришлось пережить, прежде чем удалось сбежать от уже окончательно обезумевших большевиков, - живо и занимательно рассказывает В.А. о своем действительно фантастическом бегстве из красного ада.
День объявления войны застал беглецов в Черновицах на гастрольной поездке в связи с лермонтовскими торжествами.
- Уже тогда, - говорит В.А., - у нас была мысль остаться и перейти к немцам. Но увы все необходимые бумаги, кое-какие ценности, а главное часть семьи оставалась в Москве.
Предчувствуя, что германские войска скоро подойдут к Москве, В.А. поспешил туда. План бегства созрел уже тогда. Постепенно вся семья, все ценные бумаги, ценности были переведены на дачу в 60 километрах к востоку от Москвы, у Волоколамского шоссе близ городка Истра. Там ждали прихода немцев. Часто приходилось ездить в Москву за продуктами. В сентябре началась эвакуация Москвы. В первую очередь выселяли представителей интеллигентных профессий. В начале октября и В.А.получил командировочную бумагу для отъезда в Сибирь и Среднюю Азию.
- Надо было выезжать. Но вслед за ней пришла телеграмма, что все продукты до табака и вина включительно надо везти с собой. Это позволило еще оттянуть отъезд, так как в Москве уже трудно было достать необходимое. Комиссар соседнего с дачей города - еврей Еврух - все время торопил с отъездом. Тут к счастью (как это ни странно звучит) заболела моя жена. Пришлось оперировать руку. Тут уж и Еврух не мог придраться. По всем признакам германская армия была совсем близко. Комиссар уже готовился бежать. Торопил и нас. Мы же в это время были заняты другим. Днем паковали вещи, а ночью рыли убежище в глубоком овраге в трехстах метрах от дачи. Наконец, наступил день. когда уже начала доноситься канонада. Комиссар в автомобиле заехал к нам, сказал, что надо срочно выезжать... Мы сказали, что едем вслед за ним. Когда он отъехал, мы перебрались в наше убежище. Там мы просидели двенадцать дней. Это были самые жуткие "дни нашей жизни", - улыбается В.А., - только иногда ночью кто-нибудь пробирался из нас на дачу, чтобы взять что-либо необходимое. Нас было пять человек. Осталось трое. Во время одной из вылазок погибли бабушка жены и прислуга, прожившая с нами всю жизнь. Профессор Мартынов, прятавшийся поблизости, был ранен разрывом гранаты и приполз к нам. Мы втянули его в яму и он умер почти сразу же на наших руках. Это были самые страшные дни. Около нас орудовали истребительные отряды, сжигая все, что можно. Выйти был невозможно. Труп проф. Мартынова трое суток пролежал у нас в яме вместе с нами, с живыми или вернее, полуживыми.
И, наконец, наступил долгожданный день! В одну из вылазок мы увидели немецкого солдата. Слава Богу! Мы спасены!
Много, много может рассказать В.А., и он все расскажет читателям "Нового слова". Он раскрывает объемистый дневник и читает несколько страниц. По ним уже можно судить, что кроме блестящего артистического дара судьба не обделила его и даром литературным. Но это не только литература. Тут и жизнь. Двадцать четыре года жизни в советском аде, из которого даже "заслуженный артист республики" мечтал бежать и сбежал. Тут масса встреч с людьми, чьи имена всем нам хорошо известны. Этот толстый дневник В.А. вручает мне и говорит:
- У меня длинный счет к советским самодержцам. Может быть, и отпечатанием этих страниц я смогу списать тут один нолик с этого счета...
Я буду рад, если его напечатает наше хорошее, русское - "Новое Слово".
Н.Ф.

("Новое слово", Берлин, 8 февраля 1942, №393)

Из моей записной книжки.
...Театральные студии руководились жидами Любимовыми-Ланскими (бывшим провизором из Елизаветграда), Леонидовым, Таировым (Корнблит), Раппопортом (театр Вахтангова) и тысячью других евреев, создавших чуть ли не при каждом заводе театральные студии, школы и так называемые самодеятельные кружки. Сеть эти ловушек для русской молодежи выпускала десятки тысяч полуграмотных, с блатным одесским языком, бездарных и чудовищно наглых актеров, не знающих ни истории русского театра, ни русской литературы, ни русской драматургии. Эти волны жидовствующих наглецов, сильных только в "азбуке коммунизма" и "политграмоте", захлестывали русскую драму, громя чудесное наследие великих школ Мочалова и Каратыгина. Руководимые Мейерхольдом и его учениками, они роились как навозные мухи в весенний день. Кремлевские жиды Каменевы, Зиновьевы, Землячки, Диаманты, Шверники субсидировали из государственного кармана эти, с позволения сказать школы и студии, которым не хватало только изучения Талмуда, чтобы вполне сделаться "хедером". "Маламеды" Таировы истребляли в корне русскую речь, драматургию, литературу, подменяя все это "новой театральной идеологией", делая из театра рупор революции и советского коммунизма, прославлявшего массовые убийства, доносы, именуемые революционной бдительностью, развал семьи, нравственности, честности и неподкупного мнения.
Старое актерство было раздавлено и обезоружено отнятием у него руководящей роли. Жидовская театральная пресса ежедневно обрушивалась на старых мастеров сцены, художников, драматургов, обвиняя их в контрреволюционности, косности, во враждебности к большевистским идеям и пропаганде.
Старый русский театр умирал, избиваемый советской печатью, оставляемый слабым русским актерством, переходящим постепенно на сторону большевиков, в погоне за орденами и званиями, лакействуя перед режиссерами-новаторами, фальшиво восхваляя "новую, советскую театральную школу".
Государство не давало никаких дотаций для моего театра. Театр имени Мочалова я содержал почти целиком на свои средства, которые добывал гастролями, отдавая театру все, зачастую до последней копейки, чтобы спасти его от распадения. Приходилось платить тысячные взятки всевозможным магнатам, чиновникам и просто чинушам в комитете по делам искусств - Энгелям, Млечиным, Берковицам - за право разрешения моих гастролей. Без взяток, даваемых под разными соусами, в театральной Москве ничего не делается, не взирая на грозные законы. Восемь раз возглавляемый мною театр имени Мочалова закрывали постановлениями разных комитетов под председательством Фрумкиных, Гольдбергов, Ральфов, и восемь раз я неимоверными усилиями добивался права на его восстановление, тратя все свои деньги на властителей, на их обеды и ужины в ресторанах. Все это проделывали свои администраторы-евреи, наживаясь на этом. получая половинную долю отдаваемых взяток. Необходимость заставляла это делать, чтобы сохранить театр, чтобы иметь право трудиться, иметь право существовать. Цену взятки эти негодяи назначали, не стесняясь, оставаясь с глазу на глаз с нашим театральным администратором. С омерзением приходилось подчиняться этому, соглашаться - иного выхода не было.
Вся вина руководимого мною театра им.Мочалова, за которую театр столько раз закрывали, заключалась только в его классическом репертуаре. Мои гастроли с моим театром были одни из излюбленнейших в городах и городках Советского Союза. Они делали огромные сборы в противовес театрам государственным, на которые тратились миллионы рублей и которые обычно пустовали за отсутствием в их труппах настоящих актеров и надоевшего населению до рвоты советского репертуара. Всевозможные "Рельсу гудят", "Любовь Яровая", "Платон Кречет", "Мятеж" набили оскомину до того, что высидеть до конца спектакля этой советской окрошки, играемой на ужасном русском языке, не было никакой возможности. Конец пьесы зритель угадывал с первого действия: вредитель-инженер будет раскрыт "бдительным" чекистом, будет приговорен к расстрелу, а косомолка-активистка Дуня, Лия или Галя - ударница и стахановка, проорав несколько трескучих монологов на жидовско-одесском воляпюке, наивно именуемом русским языком, согласится стать женою бдительного ангела-чекиста. Они получат "путевку в жизнь" и поедут отдыхать после трудов праведных в Крым вместе с стоварищем Петром, Павлом или Платоном - "благородным" председателем месткома, фабкома или группкома, которому Сталин в Кремле при раздаче орденов пожал руку или плечо (дело фантазии Переца Маркиша или Льва Никулина или другого еврейского драматурга) и который. в патетическом восторге от этого жеста "родного, дорогого" "пламенно" предаст свой народ на муки, именуемые "счастливой советской жизнью".
В эти роковые предрассветные часы грозного дня, решившего судьбу России, вся моя жизнь проносилась передо мною. Голова горела от бессильного бешенства и осознания невозможности чем-либо помочь безвозвратно погибшей стране моей, на чью шею был накинут аркан, разорвать который или хотя бы ослабить не было человеческих сил. Горькое, жгучее сознание даром пролетевшей жизни, которая не оставит никакого следа в этом кровавом океане страданий и смерти огромного народа, превращенного волею преступных негодяев в безмолвных дрожащих рабов, полуживотных, где насыщение являлось одной целью, одной мечтой, где предательство и донос были единственным способом сохранить свои жалкие мышиные жизни. Кто заплатит за эти страдания, за эти унижения человеческого духа, за эти реки человеческих слез, горьких и неутешных, за эти моря людской крови, пролитой во имя злодейских опытов низколобого убийцы и его опричнины. В какой иной стране возможна была бы эта дьявольская насмешка над свободой? В какой иной стране рабство могло бы быть доведено до таких совершенных форм? Только в России и нигде больше. Только трехсотлетнее владычество татар с таким трудом свергнутое могло вытравить все гордое свободолюбивое в народе, подготовив его исторически к будущим страшным посевам, на которых так пышно расцвел дьявольский, уродливый, чудовищный цветок - коммунизм...
В.Блюменталь-Тамарин

("Новое слово", Берлин, 18 марта 1942, №404)
Tags: блюменталь-тамарин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments