Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

пустяки и обрывки

Николай Владимирович Марченко, рассказ которого публикуется ниже - еще один пример работы "социальных лифтов" при оккупации. Практически не занимавшейся литературной деятельностью в СССР 55-летний Марченко стал, пожалуй, самым плодовитым автором русскоязычной поднемецкой прессы. Его статьи, рассказы, фельетоны (под псевдонимом Н.В.Торопов) публиковались везде: от берлинского "Нового слова" до мелких районных газет. Разумеется, все эти тексты были выдержаны в заданном идеологическом духе, порой даже с некоторым перехлестом. Недаром соратник по берлинскому газетному цеху (и сам, надо сказать, не стеснявший себя в выражениях) В.В.Валюженич вспоминал:
Но ни разу ни у кого из русских душой людей не наблюдал я немецкого, холодного, мстительного антисемитизма. Уничтожение евреев (секретом это, конечно, не было, но об этом разговаривалось неохотно. "Немецкое дело", понимаете?) не пропагандировалось никогда!!! Исключение - казаки и только отдельные русские (Блюменталь-Тамарин, Торопов). Даже Деспотули не был "кровожадным антисемитом".

Тем любопытнее, что после войны все публицистические успехи Марченко на этой ниве были забыты, причем даже теми, кто с (труднодоступными тогда) первоисточниками знакомился.
Более того, к Марченко (взявшему новый псевдоним - Нароков) даже пришла пусть негромкая, но слава, когда в 1952 г. был опубликован (и затем переведен на несколько языков) роман "Мнимые величины".

Ниже публикуется письмо Марченко (жившего тогда в Гамбурге под фамилией Моршен, его сын, ставший известным поэтом, эту фамилию сохранил) Б.И.Николаевскому с рассказом о Киеве первых месяцев оккупации (он в чем-то пересекается с рассказами Л.Дудина - 1, 2).
Конечно, надо учитывать особую оптику рассказчика, который (как часто в рассказах послевоенных эмигрантов) стремится отодвинуть на задний план свои "достижения" и выдвинуть на передний чужие.


[Штемпель:] N.MORSCHEN
Hamburg
Rautenbergstr.7
bei Kraus
18.10.1950
Глубокоуважаемый Борис Иванович!
При нашей встрече летом Вы сказали, что Вас интересуют кое-какие сведения о так называемых украинских делах в период немецкой оккупации. Я пообещал Вам написать все, что я знаю о них, но... до сих пор своего обещания не выполнил. Причины, конечно, нет, кроме той, что я умею лениться и помню неплохую заповедь: никогда не надо откладывать на завтра то, что можно отложить на послезавтра. Вряд ли все это меня оправдывает, но если оно хоть как-нибудь объясняет причину моего молчания, то и за то спасибо.
Я тогда же, помнится, предупреждал Вас, что от всяких дел, а тем более от украинских, я стоял в стороне и поэтому мало что знаю. Но Вы сказали, что Вас интересуют и пустяки. Поэтому я собрал в своей памяти то, что в ней осталось, и с удовольствием делюсь с Вами этими пустяками. Но кроме пустяков, к сожалению, ничего больше не имею. Кроме того, что делюсь пустяками, делюсь и обрывками: ничего связного и цельного у меня нет.
Еще до прихода немцев в Киев, т.е. в августе-сентябре 1941 (немцы вошли в Киев 19.9.41) по Киеву ходили слухи о том, что «немцы восстанавливают Украинскую республику». Говорили о том, что будто бы в Житомире уже сидит украинское правительство, называли даже и имена, которые я теперь не помню. Воображение устанавливало связь между этими слухами и некоторыми арестами, которые были произведены в Киеве в июле: по негласным сведениям были арестованы лица, которые якобы значатся в "правительственном списке" будущего украинского правительства. В частности, именно такая причина приписывалась аресту весьма популярного оперного артиста Донца.
Поэтому, когда в Киев вошли немцы, то никого не удивило то, что сразу же повеяло «украинским воздухом»: послышалась украинская речь, появились всюду желто-блакитные флаги и т.д. Но на другой или на третий день произошел какой-то инцидент с большим флагом, который был вывешен во вратах колокольни Софийского собора: он был снят.
Первый состав киевской городской управы был сформирован по неизвестному мне принципу, но никакого специфического «украинского» лица он не имел: во главе его стоял уважаемый в Киеве старый профессор Оглоблин, культ-просветиттельным отделом заведывал проф.Штепа, отделом искусств – крупный кинорежиссер Кавалеридзе и др. лица. Но такое положение вещей продолжалось очень недолго: недели две. В начале октября произошла трагедия Бабьего Яра (истребление евреев) и по городу пополз поразительный слух: "национальная рада" (о ней я скажу ниже) обратилась к немецкому командованию с просьбой-предложением истребить заодно и все русское ("кацапское", "московское") население. Уверен в том, что слух несправедлив, и что национальная рада с подобным проектом не обращалась , но интересно и показательно, что слух, т.е. пресловутый "глас народа" считал подобное выступление рады возможным.
Дело в том, что к этому времени стало наблюдаться "украинское засилие": состав Управы был изменен, во главе стал сравнительно молодой доцент университета, весьма "щирый" Багазей [правильно: Багазий - ИП], вся Управа наполнилась "щирыми" же, единственная в Киеве газета ("Украинское слово") стала вестись приехавшим из Львова (кажется) Иваном Рогалем [правильно: Рогачом - ИП] и сразу же заняла пронемецкую и антирусскую позицию, которая Вам известна из многочисленных примеров. "Украинизация" Киева имела не столь тревожный, сколь, может быть, курьезный вид. Так, например, подражая немцам, которые в соответственных местах вывешивали таблички с надписью "нур фюр деутш", украинцы вывешивали такие же таблички в кино и даже трамваях: "тильки для украинцив" (на моей машинке нет украинских литер, поэтому я пишу так безграмотно: извините). Разговаривающих русским языком довольно резко обрывали и кое-где происходили инциденты, которые дальше ругательств не шли.
Я не знаю в точности, что такое "национальная рада" и не знаю, существовала ли такая в природе. О ней говорили (кто – с почтением, кто – с иронией), но добраться до нее и понять ее – было трудно. Помню, что в конце ноября мне по некоторым делам театрального института, которым я тогда заведывал, пожелалось связаться с этой национальной радой, но когда я стал расспрашивать о том, где она и из кого она состоит, на меня так опасливо зашикали, как будто я спрашивал, где находится штаб повстанцев или главная мастерская фальшивомонетчиков. В конце концов мне пообещали "довети до видома" Национальной Рады мое дело, но самого меня на ее очи не пустили, а примерно через неделю сообщили мне, что в интересующем меня деле (вопрос касался кредитов) Национальная Рада «мена поддержит». Этим все и окончилось. Была ли эта поддержка, в чем она выражалась и кто меня поддерживал я не знаю, но нужных кредитов я не получил.
"Щирые" к тому времени захватили все те пункты, которые можно было захватить при немцах: всю Городскую Управу, Днепросоюз (объединение укр. кооперативов), сахаротрест и его предприятия, аптекоуправление, Укрбанк (Госбанка им немцы не дали), прессу и ряд других областей. Появились сотни людей явно не местных: это были галичане из Галиции и Буковины. Они держали себя очень заносчиво, очень самоуверенно и сразу возбудили к себе неприязнь. Начался явный антагонизм между "западниками" и "надднепровцами", т.е. между пришлыми и местными украинцами. Этот антагонизм чувствовался, о нем говорили, но никаких фактов, доказывающих его (или хотя бы иллюстрирующих) я привести не могу: не помню.
У меня и близких людей создалось тогда такое впечатление: где-то на Западе (во Львове?) есть некоторый штаб, который всем руководит и направляет своих людей. Цель этого штаба – политическая: создание Украинской республики, т.е. осуществление того принципа, который сейчас очень неплохо формулируется так: "насамперед - держава", т.е. "раньше всего - государство". В своей тактике они придерживались метода: ставить немцев перед совершившимся фактом. Они (предположим) захватывали аптекоуправление, а потом смотрели, как немцы будут реагировать на это? Если их "не очень выгоняли", они оставались, а если "очень выгоняли", они не спорили и не сопротивлялись. Таким образом они захватили ряд пунктов, о которых я говорил выше. Но, конечно, им самим справиться было нельзя, и волей-неволей им пришлось войти в контакт с местными силами. Получилась амальгама: с одной стороны – идейно-национальный антагонизм (не думайте, будто я описался: именно национальный антагонизм между "галичанами" и "нашими"!), а с другой стороны – разлагающее влияние беспринципной и морально неустойчивой массы советских "рвачей" (особая и весьма распространенная порода), которые подбавили в украинскую идею весьма значительную порцию коррупции. Строго говоря, началась свистопляска: спекулировали все, спекулировали всем, спекулировали сахаром, салом, влиянием в Управе, знакомством с немцами, газетными статьями и т.д. Я не берусь утверждать, будто идея растворилась в коррупции, но во всяком случае эта идея перестала быть видна, а коррупция своим ароматом "шибала в нос".
В конце ноября или в начале декабря я поймал слух: идут, якобы, какие-то тайные переговоры между украинцами, которые «у нас» и украинцами, которые находятся в Англии, США и особенно в Канаде: создается единый украинский фронт, который собирается противопоставить себя будущему победителю, кто бы он ни был. Я не знаю, насколько серьезно можно отнестись к подобному слуху: думаю, что не исключается возможность какой-нибудь переписки через Швецию или что-нибудь в этом роде. Но как Вы знаете, немцы весьма ревниво относились к каким бы то ни было попыткам связаться с "англо-американцами" и, конечно, этот слух они поймали. Были ли последующее следствием этого слуха и того. Что под ним крылось, или оно было вызвано иными причинами (тем, что немцы и не собирались допустить никакой самостоятельной Украины), но в середине декабря произошел крах: все крупные укр. деятели были арестованы. Состав Городской Управы был изменен, пресса была передана в другие руки и по городу пошли слухи о многочисленных расстрелах в Гестапо. Приехавших галичан сразу же как вымело.
После этого все украинское движение перешло в подполье, а поэтому сведений о нем стало и еще меньше. Вряд ли я могу сказать хоть что-нибудь членораздельное о дальнейшем. Ограничусь двумя-тремя мелочами, случайно дошедшими до меня и случайно сохранившимися в памяти.
Изо всех сил припоминаю и никак не могу припомнить фамилию: она начинается на "М". речь идет о лице, которое (по киевским слухам) было выдвинуто национальной радой на работу в Гестапо. Это лицо всю свою работу вело по вполне определенной линии: во что бы то ни стало убедить немцев, что «россияне – большевики» и что борьба с большевиками должна быть и борьбой с "россиянами". Были попытки (через украинскую полицию, которую пытались сохранить автономной) терроризовать русскую часть киевского населения: самочинные обыски под предлогом поисков спрятанного продовольствия, единичные аресты и т.д. Этот "М" продержался долго и впоследствии (в 1943 г.) эвакуировался в Берлин. В конце 1944 г. мне передавали, что он был расстрелян Гестапо.
Благодаря некоторым знакомствам мне известны случаи, когда в Укрбанке проводились "тайные операции" со счетами: по распоряжению украинского банковского начальства значительные суммы денег переводились "неизвестно куда", а потом прятались под фальшивыми записями. В банке говорили, что эти деньги направлялись "на партийные нужды".
Аналогичные операции (не с деньгами,а с товарами) проводились и в аптекоуправлении.
Припоминаю эпизод. У меня был знакомый партиец (коммунист): не из крупных, но и не из мелких, секретарь партячейки большого киевского завода. Приблизительно в марте 1942 я его вдруг встретил на улице. Разговорились. "Вы в Киеве?" "А чего ж мне уезжать?" "Не боитесь репрессий?" "Мне бояться нечего, у меня есть заступа". Я не стал расспрашивать об этой заступе, а потом узнал, что он играл довольно крупную роль в Белой Церкви среди украинцев. Упоминаю об этом, потому что по свидетельству других лиц многие коммунисты, оставленные для подпольной работы, вошли в украинские организации и пользовались там "заступой".
***
К сожалению, глубокоуважаемый Борис Иванович, ничего большего я Вам сказать не могу. Знаю, что мало, но на большее я не способен. Если мои отрывки будут Вам хоть чем-нибудь полезны, буду очень рад. Если Вам понадобятся кое-какие подробности, покорно прошу обращаться без стеснения.
Два- три слова о себе. Я все еще сижу в Гамбурге, и неизвестно, когда смогу выехать, да и смогу ли? Дело в том, что сейчас по отношению к нашему брату (к бывшим советским) отношение жесткое: нас в США не пускают. Американцы, обжегшись на корейском молоке, стали дуть на дипивскую воду. Возможно, что они в своей осторожности и правы, но мне от этого не легче. Покамест жду: благо, жизнь меня к терпению приучила.
У Вас, я знаю, много сдвигов. Хорошо! Многое, конечно, непростительно опаздывает, но что ж ты поделаешь! Хорошо, что хоть сейчас есть сдвиги, но... далеко ли сдвинутся они?
Жму Вашу руку и желаю вам всего доброго [подпись: Н.Моршен]
P.S. Если сочтете нужным и возможным, хотя бы в двух словах сказать мне Ваше мнение о моих рукописях, я буду Вам очень благодарен.

Hoover Institution Archives, Boris I. Nicolaevsky Collection, Box 493, Folder 16 (по микрофильму в коллекции BSB).
Русский язык. машинопись.
Tags: документы: коллекция Николаевского, оккупация киева, торопов, украинский вопрос
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

Recent Posts from This Journal