Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

на ничьей земле (I)

Пав. Ивериянов. НА НИЧЬЕЙ ЗЕМЛЕ.
(из записок военнопленного)

I.
— Теперь я живу за городом, в деревянном доме, уцелевшем от снарядов и бомб.
На дворе декабрь. В доме моем холодно и темно: вместо стекол окна заставлены ржавыми дырявыми листами жести, сквозь которые в комнату со змеиным шипением просачивается снежная вьюга. Дом этот мог бы сгореть так же, как десятки других домов по соседству, от которых остались ныне одни лишь дымоходные трубы: они торчат на омертвелых пустырях подобно надмогильным плитам. Но случай во время войны правит незыблемыми законами жизни и смерти. Случайный ветерок может на миллиметр изменить траекторию пули, и она или поразит цель или безвредно пролетит мимо.
Я также случайно остался жив: пулей меня ранило в плечо. Еще на полсантиметра ниже, и сердце навсегда перестало бы биться в груди. Случай.
Теперь рана моя уже начала заживать. Мне предоставлено право проживать в этой, случайно, как и я, уцелевшей избе. Здесь я могу собраться с мыслями. И вот я постепенно приходу в себя после необычайных потрясений, столь неожиданно и в таком множестве нагрянувших на меня — на голову простого бесхитростного человека, рядового бойца Красной армии.
Сейчас, когда я пишу эти строки, над моей головой, поверх крыши дома, то и дело со стремительным жужжанием проносятся самолеты. Это знакомое, устрашающее гудение в воздухе приводит меня каждый раз в содрогание: значит война еще не кончилась!
Не кончились мои испытания!
Вой самолетов, реющих с начала войны над нашей землей, зловещий свет падающих ракет внушили мне с недавних пор непреодолимый животный страх перед небом. Мне навсегда опротивело оно: небо, которое я так любил за животворящие свет и тепло, посылаемые им на землю всему живому. Мне стало ненавистно небо, на котором я еще с детских лет привык созерцать красоту необъятного звездного храма, думать в лунные ночи над неразгаданностью мироздания, над суетностью всего нашего земного бытия.
Я боюсь звезд. Они будто потеряли свое тихое чудесное сияние в небе. Смотрю на них,, и все мерещится: вот-вот вспыхнут они, загорятся вдруг красным, огневым пламенем и, сорвавшись с неба, зажгут собой землю, спалят вместе с ней и меня, всех моих близких и знакомых...
Или все это мне кажется, потому что я — раненый, потерял много крови?
Или поблек цвет жизни — безвременно — во мне?
А быть может я трус?
Нет. Прежде всего я чувствую, что устал. Это чувство — я знаю — испытываю сегодня не я один: все наше поколение советских людей встало сразу от этой войны. Мы еще не успели повоевать, прошло всего каких-либо полгода с начала войны, и люди уже устали. Был у всех боевой советский задор, но не оказалось на деле нужного военного духа истинных россиян, не поднялось в нас с войной необходимого желания побеждать...
Мы устали от 24-летней войны, которая у нас звалась Революцией. За все эти двадцать четыре года все мы — от мала до велика — мысленно дрались, вели беспрерывную, непримиримую войну со всем миром, со всеми окружающими капиталистическими государствами. Мы воевали друг с другом внутри своего же государства и, что самое страшное, вели войну с самими собой, с собственной совестью, со своим внутренним миром. Последнее было самой жестокой, самой беспощадной войной, переживаемой когда-либо человеком всех времен и всех народов.
И стоило разразиться настоящей войне, как все мы сразу же очутились перед крахом вымышленного, созданного в себе ложного мира.
Страшная, кровопролитная война оказалась для всех очистительной войной.
Великая правда жизни, замкнутая в стране три-на-девятью замками, открылась внезапно перед нами как дивное голубое сияние никем из нас еще до сих пор не знаемой, дальней звезды...
Яркий новый свет режет глаза.
Знакомая боль в плече пронизывает все тело.
Я жмурюсь не то от света, не то от резкой боли и медленно погружаюсь в туман...
* * *
... Темно.
Над головой — огромная бездушная ночь. Впереди раскинулась степь. Где-то вдали на горизонте чернеют холмы. За холмами вокруг все небо опоясало зарево пожаров. Будто надвигается какое-то девятиглавое чудище, открыло огнедышащую пасть и извергает над землей горящую сажу, пепел и [пять слов нрзб] неба сбрасывают с него звезды. Клубы дыма стелются за холмами, будто ползет чудовище на [нрзб] пушистых лапах [два слова нрзб] них острые кровавые когти.
Оно надвигается на меня.
Горячее дыхание из его пламенеющей пасти обдает меня обжигающим жаром. Чудовище [два слова нрзб] меня. Глаза застит едкий, колючий дым. Мне [нрзб].
Я крису и просыпаюсь.
Сердце звенит будто [нрзб] в груди.
В глазах рябит. Огненное чудище стоит передо мной.
Я ищу вокруг себя винтовку. Где связка гранат?
Я хочу подняться, но [нрзб] боль в плече сразу приводит меня в сознание.
Успокойся, сердце!
Это же видения той страшной ночи. Успокойся, друг!
Однако, сердце продолжает тревожно биться в груди и [два слова нрзб] нужно выбраться из этого огненного кольца, вырваться из удушающих лап страшного чудища, прорваться куда-нибудь, где безопаснее для жизни [нрзб] как муравей и [два слова нрзб] кленовый лист [нрзб].
И меня словно несет [нрзб] ветром вперед. Я знаю, что великая сила жажды жизни несет меня как на крыльях.

[конец публикации от 7.12.41]

Я тащу на себе неимоверно тяжелый груз бойца: неотъемлемую, как горб, вещевую сумку, набитую патронами, грязным бельем и сухарями. Под локтем назойливо болтается противогаз, у бедра связка гранат, а правая рука судорожно сжимает ствол винтовки.
Я бегу и падаю. В ногах путается плащ-палатка, я нащупываю возле себя сложенные бугром копны льна и припадаю к ним головой. Медленно подтаскиваю к себе винтовку, заряжаю ее и жду: я жду приказа взводного.
Тишина.
Куда пропали командиры? Где бойцы? Почему никто не стреляет с нашей стороны? И где же наша сторона, где — чужая?
Возле меня как верный легавый пес залегла винтовка, высунув длинный стальной язык, и молчит. И лишь сухие головки льна шуршат, весело позвякивают колокольчики соцветий у моего лица.
"Крестьяне не успели убрать лен, — думаю я. — Пропадет зря. Надо бы поле поджечь... Все равно отступать..."
Я нащупываю в кармане брюк коробку спичек, зажигаю, заслоняя ладонью огонь, и подношу к снопам. Колокольчики с треском зазвенели, задребезжали, словно забили тревогу. Пламя нехотя поползло по снопам.
"Народ этой области гол — подумал я вдруг, глядя на извивающийся между стебельками огонь. — Те, кто сеяли этот лен, могут вернуться на свои поля и едва ли поблагодарят тех, кто сжигал их одежду, белье!"...
Я быстро встаю и, подобрав винтовку, наступаю ногой, давлю прикладом ружья вспыхнувший было в снопах огонь.
Я слышу отдаленные, приглушенные голоса.
Все перемешалось в этом звуке: крики, стон, топот копыт и бряцание оружия. Кто-то зовет на помощь. Кто-то надрывно кричит: "Вперед, вперед!". И тут же доносится резкое, непонятное: "Форвертс, форвертс!.."
Я ползу на голос справа. Ползу, перебегаю, снова ползу.
Впереди темнеют смутные очертания изб и сараев.
Деревня? Скорей бы добраться до своих!
Я даже как будто бы слышу издали голос товарища. Меня кличут: "Павел, скорей! Скорей, Павел, сюда!" И я бегу навстречу...
Небо озарилось осветительной ракетой. Из-за ближнего холма, поднимаясь все выше и выше, взвилась она к темному шатру небосвода и затем стала медленно опускаться.
Меня с головы до ног обдало мертвенносиним светом ракеты, словно ледяной водой.
Я припал к земле. И в ту же секунду над головой прожужжали пули. Это были трассирующие пули. Они летели подобно саранче со стороны того же холма и опускались на льняное поле, зарываясь в ряды мирно сложенных снопов. На миг пулеметный огонь заглушается минометным снарядом, разорвавшимся вблизи меня.
Кто за холмами: свои или чужие?
Я отползаю назад. Вскочил. Бегу в сторону, откуда явственно доносится чья-то команда. Еще одна минута, двадцать шагов, и я спасен: там, впереди, свои! Ура-а!
В лицо ударило сгущенной волной воздуха.
Я упал плашмя наземь.
Что это? Конец?
Слышу — спереди бьет пулемет. Сзади — тоже. И снова над головой взвивается ракета. Одна. Другая.
Я прижимаюсь к земле. Я хочу вдавить себя в нее. Но она безжалостно твердо толкает в грудь, как бы выдавливает меня обратно...
Земля, родная земля предает!
Спереди, с боков, отовсюду доносятся крики.
Я различаю силуэты бегущих на свет зарева людей. Их будто пожирает лежащее за холмом чудовище: люди бесшумно падают, отбросив от себя винтовки, а дальше уже не видно и не слышно ничего. Лишь пулемет строчит — неизвестно: спереди, с боков или им заражен весь воздух над моей головой.
Стрелять, но куда же?
Я хочу подтянуть к себе винтовку, но она почему-то неимоверно отяжелела. Я пытаюсь отвязать от пояса связку гранат. Я стараюсь поднять ее, но гранаты будто прилипли к бедру или они зацепились за что-то. А возможно я отлежал себе левую руку?
Ко мне из кромешной тьмы приближаются чьи-то шаги.
Должно быть это враг... Надо его встретить в штыки!
Я поднимаюсь на локте и вдруг чувствую: левое плечо не поддается мне. На грудь, возле соска, набежало что-то густое и липкое, как теплое материнское молоко, и медленно потекло к бедру...
У меня кружится голова. Тело безвольно сникает к земле.
Смерть?
Нет. Я слышу около рта приятный, щекочущий запах сырой земли, прелой ржи и еще чего-то незнакомого, отчего вдруг в лицо повеяло такой свежестью, что я невольно закрыл глаза, с жадностью внюхиваясь в аромат.
"Боже великий, спаси меня!" — пронеслось неожиданно в сознании. — Так хорошо жить! Так хорошо жить на земле"... — и в то же мгновение я услышал над головой:
— Русский?

[конец публикации от 11.12.41]

" Ты помнишь час ужасной битвы,
Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно брося щит,
Творя обеты и молитвы?
Как я боялся! Как бежал?!
Но Эрмий сам внезапной тучей
Меня покрыл и в даль умчал
И спас от смерти неминучей".

(Гораций — Помпею. Пушкин.
"Кто из богов мне возвратил")
II.
...Я продолжаю лежать ничком на земле, притаившись, будто не слышу окрика.
Чувствую, как стоящий рядом человек наклоняется надо мной, словно обнюхивает, трогает меня слегка за раненое плечо.
— Живой или мертвы? — говорит он ломаным русским языком не то про себя, не то спрашивая меня. Голос у него резкий, гортанный. Слышно, как он учащенно дышит, видимо торопится, кряхтит.
Я приоткрываю глаз.
Вижу в темноте силуэт человека, опустившегося рядом на колено. В напряженных пальцах как бы поблескивают очертания револьвера, направленного на меня. Сердце тревожно забилось. Чувствую — весь похолодел.
— Ишо не мертвы. Дышит... — сердитым голосом пробормотал он, прикладывая ладонь к моей груди.
Вот и пришел конец!
Сейчас он застрелит меня.
Я плотно зажмурил веки. Сердце подпрыгнуло в груди и затем сразу перестало биться, замерло.
Человек чем-то пошуршал в руках, будто завозился около меня.
Отчего же ты медлишь, зверь? Стреляй! Жить — не жить! Мало ли наших пропадало?!
Рой мыслей вихрем пронесся в голове. На мгновение все поплыло в тумане. Затем тупая боль прошлась по спине. Я ощутил во рту полынью горечь. Нестерпимо захотелось пить. Хоть глоток воды...
Послышалась отдаленная стрельба. Бил пулемет. Звуки шли со всех сторон, будто обступали нас.
Спасенья нет!
Мысли, словно муравьи, задвигались, засуетились в голове, стали, копошась, жалить мозг:
"бежать но куда же куда же я в руках врагов а может быть мне следовало перестать на время дышать? враг осиливший — это медведь... живой должен прикинуться перед ним мертвецом медведь только обнюхает его и пройдет мимо а затем его можно стрелять и в спину но теперь уже поздно поздно павел хитрить ты уже мертв но если ты умер то не должен бы сейчас чувствовать аромата этой загадочной травки что веет сне снова в лицо — кто знает — человек умерев возможно все еще продолжает жить — кто знает?"
Мне почудилось или это было наяву: чьи-то руки с силой стаскивают с меня сумку. Ныло плечо.
"Грабит!" — с отвращением подумал я и снова впал в забытье. — "Ты в бреду павел это судорога смерти а говорили со смертью все кончается неужто я кончился все кончилось но почему меня тогда и сейчас преследует голос командира полка или нет это голос нашего комиссара в бой! вперед! вперед! он кричит надрываясь он грозится застрелить косачева я помню косачев стрелял вверх он не умел стрелять его прислали к нам пополнением дали бородачу винтовку в руки и погнали с нами на линию боя все тут кричали огонь! вперед! а никто не двигался из окопов тут лейтенант он еще не нюхал пороху помог мне переменить воду в гнезде и мы как стали поливать из пулемета только я не знаю куда темно было да еще миронычев лежал рядом с пулеметом и стонал он все просился его прикончить эх все мы конченые теперь миронычев! никто глотка воды мне не подаст... Ой лихо мне..."
Дыхание сперло. Будто медвежья лапа наступила мне на грудь, сдавила горло когтями.
Я услышал как человек провел ножом по гимнастерке сверху вниз, и на мне с треском раздалась одежда. Он открыл мне грудь, пошарил кончиками пальцев по ней, нащупывая кости грудной клетки.
Страшная мысль ужалила меня:
"Враг решил сначала поиздеваться над тобой... он будет вырезать на твоей груди звезду..."
И тут же во всем теле я почувствовал невыносимую боль. Изловчившись и сжав угрожающе кулаки, я издаю истошный крик, но голос мой растаял у рта. Тело сразу обмякло, и я перестал чувствовать под собой землю...
"Хоть бы видел кто мои мучения взглянул бы [нрзб] издалека сталин на мою окровавленную грудь [нрзб] любуйся отец родной как издевается враг над твоим бойцом павел ивериянов твой [нрзб] боец принимает смерть от рук врагов за сталина! ура-а! за сталина!!"
Быть может, я закричал, очнувшись, не знаю.
Я увидел склоненную над моей головой тень врага. В руках его поблескивало что-то [нрзб], похоже, что он [нрзб] точит нож о свою ладонь.
Я, набравшись сил, выплюнул соленый сгусток крови [нрзб] ему в лицо.
"Кончай немец сразу [нрзб] меня зараз едрена мать" — [нрзб] я с сердцем его и снова лег головой на землю.
Однако, тень продолжала безмолвно хлопотать. Я слышал его тяжелое дыхание, сердце [нрзб] — и все.

[конец публикации от 21.12.41]

У меня к горлу комком подступили слезы или это были комки крови. Я их не мог никак проглотить. Они душили. И мне стало вдруг жаль себя.
"Если бы знала жена если бы она увидела тебя павел как ты весь истек кровью катя катерина ты не вынесла бы моих мучений но она не представляет сейчас ни трошки где я в эту минуту что со мной она наверное думает ее павел снова придет вернется как всегда к ней жив и целехонек и вот лежит твой павлик в темном поле один одинешенек как перед богом смерть стоит над его головой и точит нож точит изверг лютый не вернется катенька твой павел домой не жди его напрасно не томись уже темно в его очах родная прости меня присмотри за детьми за колькой моим за андрейкой за мной присмотрит смерть расти мою доченьку кровинушку мою последнюю натальку натальку павловну и да поможет вам бог который не царствовал в небе для меня..."
Кровь, не то горечь предсмертная, горячая, безудержная, хлынула из горла.
Я слышал собственный плач, будто во мне причитали тысячи вдов, будто протяжный детский визг и вопли стонали в одной моей груди.
"Простите меня соседи товарищи ребятки бойцы не поминайте меня лихом не я — советская власть повелела носить мне на груди кровавую звезду живите! живите за счет недостающих мне дней придут на земле после моей смерти новые люди и новые времена будет новый совет на нашей земле верная жизнь займется по всему белу свету..."
— Зачэм шепчеш себэ? — прервал моли стенания громкий голос, и я пришел в себя.
— Да вознесется звезда моя...
— Нэ надо больше плакать... Зачэм плакать мужчине? — проговорил чуть насмешливым тоном тот же голос. Теперь тэбе будет лучше, — заключил он, запахнув мою грудь плащ-палаткой.
Кто же он?
— Я жив? — недоверчиво спросил я темное пространство, пытаясь разглядеть фигуру человека, слившегося тенью с темнотой неверной ночи.
— Лэжи смирно! — тоном приказа произнес человек и теперь я уже явственно различил в его голосе не наш, не русский акцент. Я постепенно разглядел его, стоящего рядом на коленях и бинт в его руках, который он торопливо сматывал растопыренными кольцами.
— Санитар, — с облегчением подумал я и тихо усмехнулся. — Я спасен!..
Приподняв голову, попробовал опереться на локоть.
— Сказал тебэ — лэжи смирно! — сердясь, повторил человек. — Видиш — стреляют?!
Я устало повел глазами кругом.
За темными горбами холмов стояли зарева пожаров.
Там и сям то и дело вспыхивала ракета и дрожащий мертвенно-синий свет ее, перешагнув через холмы, медленно опускался на сжатое поле. Земля, вздрогнув будто от топота миллионов босых, посиневших от холода ног, на несколько секунд вспухла. На поле набухали тени снопов, курганов, редких деревьев и кустов. Они принимали огромные размеры и причудливые формы. Затем мгновенно проваливались в темень, словно низвергались в бездонную пропасть.
У меня закружилась голова, стало мутить, и я снова потерял сознание.
Когда я открыл глаза, над полем стояла луна. Она смотрела мне прямо в лицо, как на старого давно знакомого человека, и я тоже глядел на нее словно на самое близкое, давно знакомое мне живое существо. И мы будто даже улыбались друг другу.
— Ты уже приходил в себэ! — воскликнул знакомый дружеский голос комиссара. Он стоял попрежнему на коленях, пригнувшись ко мне. Теперь он мне был виден — при лунном свете — настолько уже отчетливо, что я без труда смог различить на нем знакомую плащ-палатку, укутавшую его плечи. За спиной у него возвышался горб: та же знакомая вещевая сумка. Однако, я не заметил на нем ни санитарной сумки, ни обычной на рукаве повязки с Красным Крестом.
— Кто там стреляет: наши или немцы? — с тайной тревогой спросил я.
Молча отвернувшись, боец стал прислушиваться к доносившейся издали учащенной пулеметной стрельбе.
— Чорт их знайт — кто здес наши, кто ваши! — сердито буркнул он в ответ, устремив взгляд больших пристальных черных глаз на холм, озаренный сверху и с боков пожаром. Пули вылетали будто из темной утробы холма, то частой пулеметной очередью, то одиночными выстрелами.
Боец снял свою аккуратно сидящую на макушке пилотку, прижался к земле у бугорчатого прикрытия, куда, видимо, он и подтащил меня, пока я был без памяти.
"Нацмен", — догадался я, видя подвижную, как у птицы, низко остриженную голову бойца. Смуглое, энергичное лицо его отливало смешанным оранжевожелтым светом близкого зарева и луны.
"Наши нацмены хороший народ", — с легким чувством подумал я.— Горячие ребята... С душой...
— Ты откуда, товарищ, — спрашиваю я его.
— Двести сорок второй дивизия, — ответил он, не глядя на меня.
— Я спрашиваю, братец, откуда ты родом? Кто ты по национальности?
Боец двести сорок второй дивизии, о которой мне не раз доводилось слышать как об одной из славных, боевых дивизий Красной армии, посмотрел на меня, невольно косясь.
— Сказал тебе, Касым, что двести сорок второй дивизия. Адыгеец я, черкес.
— Черкес? — обрадовался я. Значит наш, кавказский человек.
— Почему ваш? — недовольным тоном прервал он.
— Ну наш, советский... горец.
Касым молча поправил на себе плащ и тощую вещевую сумку.
— Нам с тобой, братишка, надо отсюда удирать! нельзя оставаться в руках немцев... — начал я через некоторое время. Я говорил с ним насколько мог твердым внушительным голосом, зная и помня, что наши нацмены хорошие люди, но они еще не совсем грамотны политически и ими надо руководить. — Тут дело военное, — добавил я назидательным тоном. — Коли нас уже теперь двое, то вдвоем легче пробраться. Надо только нам с тобой, браток, хорошо все обсудить, оценить общее положение дела и принять правильное решение...
Касым выслушал меня внимательно, некоторое время глядел на меня молча и затем спокойным и отчетливым голосом торжественно произнес:
— Касым никуда болше не пойдет. Касым будет здэс ожидат немца.

[конец публикации от 25.12.41]

окончание
Tags: сослани
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • заметки о блюментале-тамарине

    Текст, который я подготовил семь лет назад для телефильма о В.А. Блюментале-Тамарине. Случайно вспомнил о нем и решил опубликовать, тем более что…

  • забанено фейсбуком

    Открываю новый цикл (см. заголовок). Как-то давно не публиковал документов, подрывающих демократию. Из отчета отделения Остланд пропаганды…

  • случай лейтенанта егорова

    Снова о 17 сд, в данном случае небольшой оммаж панфиловцам. Редкий случай, когда можно не только сравнить советское описание боя с немецким, но и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments