Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

на ничьей земле (II)

начало

III.
Месяц скрылся за близким горизонтом невысоких холмов, бросая на их вершины синий, дрожащий полусвет. Зато у подножья холмов стоял такой густой туман, что трудно было различить предметы: будто деревья, будто животные, то мерещились какие-то странные силуэты людей, как бы топтавшихся на одном месте.
Мы с Касымом ползком прошли километра полтора по жнивью и пока добрались до холма, укутанного в туманной мгле, рассвет уже сменял на горизонте бледный свет луны.
Медлить было нельзя: с наступлением дня нас могли обнаружить немцы и пришлось бы очутиться в плену.
— Станем тут, — предложил я Касыму, безнадежно оглядываясь по сторонам.
— Зачем станем? — сразу насторожился он. — За это гора будет аул. Там отдохнем…
— А если в деревне немцы? — тревожно понизив голос, сказал я.
Черкес поглядел на холм, отрицательно покачал головой.
— Касым не боится немцев.
Мне даже показалось, что черкес при этих словах, насмешливо улыбаясь, поглядел на меня.
Мой спутник оставался до конца верен себе. Это был, повидимому, упрямый, своенравного характера человек. К тому же сила обстоятельств была на его стороне: от него — не раненого — зависело бросить меня в поле на произвол судьбы или тянуть меня за собой до места, где нас могли приютить.
"Но если за ночь эту деревню заняли немцы, — думал я, — то оттуда уже должны доноситься звуки разгула пьяных фашистов, крики женщин и детей… Должен быть слышен визг поросят… Или что-нибудь подобное, о чем я не раз читал в наших газетах…" Но кругом нас и за холмом стояла полная тишина. Лишь изредка откуда-то издалека долетали до нас звуки глухих, одиночных выстрелов, словно что-то набухало и лопалось в густом тумане, силившемся подняться над холмами.
— Касым, — дружелюбно сказал я. — Оставь меня здесь одного. Не стоит возиться со мной. Да и притом я не хочу итти к немцам в плен. Я как-нибудь один…
— Одын?
Касым решительно стал, снял со своего плеча мою руку, испытующе посмотрел мне в лицо.
— Ты не думай, Касым, — угрюмо продолжал я. — Мир не без добрых людей. Тебе я тоже благодарен… Но теперь я сам, сам постараюсь найти для себя выход. Может, доберусь до какой другой деревни, где русские. Кто подаст кусок хлеба, кто… Вылечусь — пойду в болота, в лес… Тут близко. Партизанить буду… Ты понимаешь, что значит партизанить?
Касым молча выслушал мою речь, затем осторожно опустил меня на землю, устланную сморщенными листьями, упавшими с кустов волчьих ягод, прикрыл мое раненое плечо краем плаща.
— Опять тебэ бредит голова, — заметил он, с сокрушением пощелкав языком.
— Вот и оставь меня здесь одного, — повторил я. — И тебе лишняя обуза с плеч…
— А ты закон Адыге знайшь? — строго спросил Касым. — Черекес никогда не должен оставит товарища в беда.
Пословицы бесписьменного народа — это его незыблемый, веками освященный закон. В устах Касыма она прозвучала для меня, как приговор.
Я молча придвинул к себе винтовку, поежился от холода.
Предутреннее небо как бы таяло над нами, спускаясь на землю бесшумной легкой моросью молочно-густого осеннего тумана. Неясные очертания теней, принимая формы деревьев и кустов, медленно двигались к нам, то отступали, уходили в сторону. Затем, в двадцати шагах от нас, туман приоткрыл довольно широкую, наезженную проселочную дорогу. По торной, глянцевитой дороге отчетливо были заметны следы узорных автомобильных шин, перепутанных между совой и затоптанных следами множества подковных шипов. Еще вчера и позавчера по этой дороге двигались колонны наших войсковых частей к линии фронта. Вместе с нами и растянувшимся на километры обозом трех батальонов тяжело двигалис0 клубы непроницаемо густой, желтой пыльной мги, поднимавшейся на дороге от тысячи людских ног, утопавших по щиколотку в мягком, жарком месиве мелкой пыли. Желтые облака закрывали собою все небо. Мы смотрели прямо перед собой на багровый шар солнца, стоящего над землей огромным, ссохшимся кровяным комком… Теперь эта дорога вела мимо все еще затянутой туманом лощины между двух холмов, на вершинах которых невиданно редкой, золотокрылой птицей посверкивал розовый луч восхода.
"А солнцу, видно, все равно, над чьей землей восходить?!" — с грустью подумалось мне-
— Какой красивы утро! — услыхал я рядом, будто в ответ, возглас Касыма. Он глядел на освещенный солнцем невысокий холмик, точно на скалистую вершину горы.
Я решил действовать безотлагательно и напрямик.
— Зачем тебе немцы? — резко спросил я идиллически настроенного черкеса.
Он оглянулся на меня, осмотрел с головы до ног, словно видит меня впервые. Затем, сдвинув набок свой противогаз, будто поправляя кобуру кинжала на поясе, он положил по-горски руку на бедро и вперил в меня пристальный взгляд черных на выкате глаз.
— Как зачэм? Затэм, что Касым хочет видет враг лицом! — [нрзб] заявил черкес. — Какой такой враг, которы человек не видит лицом? Такой не враг, но шайтан…
Я слушал со вниманием.
Доводы Касыма были весьма наивными. Но черта некоторой наивности, так свойственная дикарям и близкая к детской непосредственности — я знал — характерна для горских народов. Поэтому к заявлениям черкеса следовало относиться снисходительно.
Я достал из своего противогаза аккуратно сложенную газету "Известия", в которой была напечатана статья о зверствах фашистов. Развернув, я показал Касыму помещенный на первой странице фотоснимок убитого русского бойца, у которого были отрезаны нос и уши, выколоты глаза [нрзб] похоже — что под его рваной гимнастеркой по [нрзб] груди острием ножа была вырезана звезда…
Черкес даже не взглянул на газету.
— Знайт Касым эти [нрзб] штуки, — быстро проговорил он. — Касым не боится бумага история. Если немец есть герой, то он встретит Касыма одын на одным.
— Так тебя и пустят немцы "одын на одным"?! — со злобной усмешкой передразнил я черкеса, не находя иного ответа на его нелепую в наши дни рыцарскую затею, хоть я и знал из истории горцев Кавказа, что некоторые черкесы иногда даже в одиночку бросались на целый отряд неприятелей.
— Касым не идет в плен, — раздумчиво добавил он, — а идет близко узнават, что немцы хотят…
— Чудак! — перебил я его. — разве ты не знаешь, что немцы хотят поработить Россию?
— Вам все Россия, Россия, а я черкес! — воскликнул Касым. Он распахнул плащ и гордо ткнул себе пальцем в грудь. — Черкес! Понимаешь?!
— Так ты же советский черкес, свой человек?! Ты должен, ты обязан защищать свою советскую страну.
Касым птицей свернул голову на бок, молча поглядел в пространство и затем снова щелкнул языком.
— Советская власть хочет мировой революции, — медленно проговорил он, — а черкес хочет свой Черкесия, Адыге.
— У тебя же твою родину никто не отнимал?
— Отнимал! — он вдруг резко понизил голос и заговорил со мной, будто таясь от каких-то посторонних ушей. — Ты, Фавел, не знайш история Адыге, а Касым много больших книг читал и очень много слез проливал об наши история. О-о, сколько страдал бедны Адыге!
— У каждого народа своя печальная история, — не без горечи заметил я. — Но прошлое, брат, оплакивают только одни националисты…
Однако, Касым, увлекшись воспоминаниями, не слушал меня и продолжал говорить, как бы сам с собой. И я невольно подумал о той постыдной роли наших россиян, какую они сыграли в кампании "покорения Кавказа" с этим несчастным, мужественным народом гор.
Мне известна была судьба Адыге из истории народов СССР. Я знал о той подлой, злодейской интриге, которую вероломно плели англичане вокруг этого маленького горского края в 60-х годах прошлого столетия. Хорошо знал и то, как Россия покоряла своему оружию последнюю из самых героических и свободолюбивых народов Кавказа — Черкесию. Мне запомнились даже слова из Карла Маркса, обращенные им к Европе: "Народы Европы! Учитесь у маленького горского народа — черкесов, как надо драться за свободу!.." Касым окончил советскую семилетку, последнее время — по его словам — был страшим бригадиром в крупном огородническом совхозе края, много работал на пользу и процветание своей родины, собирался даже вступить кандидатом в партию, но никогда не забывал о печальной судьбе своей отчизны, постигшей ее некогда с покорением Кавказа. Как человек из народа, впервые приобщавшегося к письменной литературе своего богатого героической историей края, Касым с жадностью впитал в себя мысли о свободе своего отечества, плакал над страницами книг, в которых рассказывалось о разорении аулов русскими войсками, о беспощадном уничтожении ими черкесов, о жестокой судьбе выселенных царем в Турцию многих тысяч черкесов и всего адыгейского населения, загнанного с тех пор в болотные закубанские равнины, где они обитают и поныне. Но я знал из истории Российского государства также и о том, что наше, русское, отечество нуждалось в колониях для своего обогащения и поэтому оно не могло считаться тогда с интересами каких-то мелких, диких народов…
"Лес рубят — щепки летят", — подумал я, разглядывая проржавевший за ночь легкими пятнами холодный, влажный затвор своей винтовки.
— Чего же ты хочешь теперь, Касым, от немцев? — спросил я черкеса, не глядя на него.
— Я хочу своей земля, — коротко отрезал тот.
— Немец сам ищет для себя простора, земли, — попытался было я ему пояснить цель завоевательной политики Германии, но Касым снова перебил.
— Тогда пуст и отдавай ему простор и земля, у которы такой есть. Давай ему, урус, землю! У тебя во какой есть простор! — он оглядел кругом широкие пространства поля, опоясанные яркими, золотистыми кушаками лучей.
— Это же советская земля! — воскликнул я. — Она принадлежит также и тебе…
— Земля принадлежит тот человек, которы человек любит земля. Так говорит мудрый коран. А урус-человек не любит свой болшой земля. Он любит толко закон и опять толко бумага…
Я с досадой взглянул на Касыма.
— Разве тебе, лично тебе сделал русский человек что-нибудь плохое в жизни? — тихо спросил я.
— Русски? — Касым слегка призадумался, затем отрицательно чмокнул языком. — Русски человек мне не сделал что-нибудь плохого. Касым не скажет дурной слово про русски. Но русски закон есть русски закон, не черкесски адат…
— А немецкий адат? — ехидно заметил я. — Ты думаешь, что к вам больше подойдут немецкие порядки?
Черкес поморщился.
— Касым пока ишо не знайт, какой есть немецки порядки. Но когда немец ищет земля длясвой народ, черкес знайт: толко тот человек понимаиш другой человека, которы сам от чего страдаиш.
В другое время я бы этакие разговоры назвал антисоветскими и знал бы, как пресечь в болтуне корень зла, но сейчас, при моем положении…
— Видимо, тебя ничему не научила служба в Красной армии, — с сердцем проговорил я. — Или… или ты…
Из-за холма послышался какой-то неопределнный гул.
Касым беспокойно оглянулся по сторонам, затем с поспешностью снял с себя винтовку, положил ее рядом с моей и с грациозностью — как это делают обычно горцы — поправив на узкой талии поясной ремень, пошел вверх по холмистому склону.
Впереди лежали полосы буреющего, выбитого — не то скотом, не то бежавшей тут людской толпой — озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полами гречихи и в беспорядке рассеянными по всему полю копнами льна.
Касым, пригнувшись, медленно поднимался к верхушке холма.
Я глядел на поле, на старую русскую землю, изборожденную многовековым человеческим трудом многих поколений, на родные, близкие мне черты унылой, но беспредельно широкой русской природы. Я готов был в эту минуту раствориться со всем, окружавшим меня, исчезнуть так же незаметно, как легкая испарина земли под лучами солнца…
Я взял винтовку в руки, погладил ладонью ее приржавевший затвор, и вдруг я снова услышал какой-то непонятный гул, поднявшийся из-за холма.
Я взглянул вверх.
Касым привычным легким движением быстро поднимался к вершине в направлении, откуда доносился шум.
"Лес рубят — щепки летят", — снова назойливо пришла мне прежняя мысль. И я с неожиданной для себя решимостью вскинул винтовку и, привалившись к земле раненым плечом, прицелился в черкеса.

[конец публикации от 12.2.42]

[I]V.
Едва только я успел найти на мушке свою цель, как услышал резкий окрик:
— Русь, русь!
Я рывком прижал к себе винтовку, раздался выстрел и в то же мгновение я почувствовал чью-то руку на своем плече. Другая рука быстро перехватила у меня винтовку.
— Варум шисст Ду? 1 — спросил один из них, хлопнув ладонью по раненому моему плечу.
Скорее я догадался, чем успел увидеть: надо мной стояли немцы. Я молча ткнулся лицом в землю…
— Цурюк! Цурюк! 2 — закричали они в два голоса. Один из них, нагнувшись ко мне, спросил: "Ду хаст ауф Комиссар гешоссен?" 3
Я продолжал лежать, не двигаясь.
Нагнувшись ко мне еще ниже, немец снова спросил уже на ломаном русском языке:
— Ты бум-бум нах комиссар?
Слегка приподняв голову, я глянул в сторону холма: черкес опрометью мчался по склону назад. Он остановился, запыхавшись перед нами и, возбужденно разводя руками, начал указывать немцам в сторону холма. Он тыкал себе в грудь, показывал на меня и что-то лопотал, видимо, на своем языке.
Я стал с любопытством наблюдать за происходящим. Мне было смешно, глядя на Касыма, и досадно за свой промах.
— Бист Ду Комиссар? 4 — спросил вдруг черкеса тот же знакомый голос немца.
Касым, по-ребячьи усмехнувшись, отрицательно помотал головой.
Второй немец, который до сих пор все молчал, неожиданно спросил:
— Юде? 5 — голос был мрачный, жесткий.
Касым снова оживленно заговорил, видимо, совсем не осознавая все значение задаваемого ему немцем вопроса. Черкес стал с торопливостью объяснять ему на своем ломаном языке, что он вел раненого русского, дотащил меня до этого места, и что теперь намеревался итти к ним в аул, что за этим холмом.
Немцы переговорили между собой.
— Форвертс! 6 — приказал Касыму первый из них. Меня осторожно подняли с земли четверо сильных рук и поставили на ноги.
— Каннст Ду геен? 7 — дружелюбно заглянув мне в лицо, спросил второй солдат, показывая двумя пальцами, как ходить.
"И это враг? — недоуменно подумал я, глядя немцу прямо в глаза. — Он же совсем не похож на врага?! Человек как человек…"
На меня смотрели два таких же, как у многих русских людей, светлоголубых глаза. Выражение лица у солдата было, я бы не сказал ласковое, но весьма добродушное. Румяное лицо было тщательно выбрито. Нос слегка с горбинкой, но в общем такой же утиный, как у большинства русских. Лоб высокий и белый, без морщин. На голове почти такой же формы пилотка, как у наших бойцов, только вместо звезды на ней по обе стороны широкой кокардой распластались вышитые серебряными нитями, срезанные под прямым углом крылья орла. Пониже — небольшой трехцветный кружок. На гимнастерке солдата, на левой стороне груди, красовался такой же сереброкрылый орел.
Немец смотрел на меня, видимо, с тем же любопытством, как и я, и чуть ласково улыбался одними глазами.
Я перевел взгляд на второго солдата.
Он был в очках и через стекла очков выпуклые его — тоже светлоголубые — глаза разглядывали меня с некоторым недоверием. Заметив мой пытливый взгляд, немец как бы смущенно по-солдатски запросто шмыгнул носом и потянулся рукой к моей пилотке.
Я откинул голову.
— О, хабе кайне ангст, русь 8 — с поспешностью успокоил он меня. — Их неме Дир ден Штерн. Ду хаухст им нихт мер… 9
Сняв с моей головы пилотку, он бесцеремонно вырвал из нее звезду и вернул мне обратно пилотку. Затем, держа в кончиках пальцев звездочку, он стал внимательно разглядывать наш советский значок. Немец то подносил звезду близко к очкам, то рассматривал ее на оттянутой руке.
За это время Касым успел самолично отвинтить звезду от своей пилотки. Дунув на значок, как бы желая показать фокус, он улыбнулся и протянул его, словно подарок, на ладони второму немцу. Тот, не разглядывая, положил звезду к себе в карман и коротко приказал:
— Вег! 10
Мне было трудно стоять на ногах, но итти я все-таки мог. Однако, почему-то решил сделать вид, что мне очень тяжело, будто ослаб настолько, что без помощи едва могу сделать и пять шагов.
Я покачнулся. Меня тут же сразу подхватили немцы с обеих сторон. Стоящий справа взял мою руку и перекинул ее через свое плечо.
— Фасс мих фестер ум ден Хальс, русь 11 — сказал он.
Я догадался, о чем он говорил и доверчиво обнял его за шею. Немец в очках, подхватив наши винтовки и перекинув их через плечо, свободной рукой обнял меня за талию.
Мы стали спускаться в лощину меж двух холмов, откуда, наверное, и вынырнули вначале немцы незаметно для нас. Касым шел впереди. Видимо, черкес не чувствовал себя пленным: он шел легким, свободным шагом, будто спешил, часто оглядывался на нас, все также по-ребячьи улыбаясь, и снова ускорял шаги. Сопровождавшие меня наоборот старались итти со мной в ногу, изредка переговариваясь между собой, и в своих речах, как мне показалось, несколько раз упоминали слово "лазарет". Постепенно отчего-то воодушевляясь, я тоже стал ускорять шаги…
Впереди показался дым, стелящийся над землей. Он укутывал с головой деревья и обволакивал собой какие-то хибарки на краю деревни, отчего не видно было самой деревни. Предо мной как бы снова вставало то огненное девятиглавое чудовище, которое кольцом охватывало ночью весь горизонт поля за холмами.
Когда мы подошли ближе, я увидел, что горела лишь одна крайняя хата. В небе извивалось многокрылое, гибкое тело страшной дымно-черной птицы. Наклонив красную, сверкающую голову к земле, птица с жадностью клевала солому, грызла дерево огненными зубами, била по темным срубам хаты сотнями оранжево-желтых крыльев. Бесформенно-дымное тело ее, как бы играя, взвивалось к небу, падало на село, ползло по крышам изб, не отрывая от земли пылающей, красной головы.
Поодаль от хаты стояли группой несколько стариков, женщин и детей. Женщины пугливо озирались по сторонам, а старики и дети с любопытством наблюдали за десятком немецких солдат, которые брызгали в пасть яростно фыркающей птицы ведрами воду. Вдруг хата рухнула, придавив собой пламя. Огненная птица выпорхнула из-под бревен, прорвалась сквозь клубы дыма и, взвившись к небу, растаяла вмиг в солнечных лучах.
— Айне бёзе Захе ист дер Криг. 12 — сказал один из сопровождающих меня солдат другому.
Мы прошли сквозь низко стелившийся дым, обойдя стороной догорающую хату, и сразу очутились в деревне. Тут все было спокойно: на хаты и березы светило яркое осеннее солнце и казалось, что даже самый воздух отдыхает над землей после бури и тревог прошедшей ночи.
Но то, что увидел я, войдя в деревню, было столь же поразительно для меня, сколь и неожиданно: по обеим сторонам широкой проселочной дороги, перед пустующими хатками стояли вряд большие, крытые словно балахонами, черные машины с белыми крестами и изображениями каких-то редких зверей и птиц, наведенных разноцветными красками по бокам машин.
Нигде до сих пор не приходилось мне видеть столь образцово экипированных военных машин. Их были сотни — больших и малых, легковых и грузовиков — и все с такими же красочными изображениями крестов, зверей, птиц и даже каких-то игрушечных человечков.
Легковые машины были приземисты и рядом с огромными грузовиками выглядели как черные майские жуки. Зато большие, в просторных балахонах, машины совершенно заслонили собой обычные наши избы, в тени которых могли укрыться лишь кузовы этих гигантов. Но поразительнее всего были сами люди — немецкие воины, одетые с головы до ног в стальные доспехи. Подобных мне приходилось видеть лишь на экранах или, возможно, я читал о них в каких-то рыцарских романах, а быть может, они мне снились когда-то, как-то, во сне…
Было похоже, что войсковая часть стояла в этой деревне для кратковременного отдыха после операции, которая, судя по оживленному, удовлетворенному выражению лиц большинства воинов, была проведена ею с успехом и без особых потерь людьми и снаряжением.

1 Почему ты стреляешь?
2 Назад, назад!
3 Ты стрелял в комиссара?
4 Ты комиссар?
5 Еврей?
6 Вперед!
7 Можешь итти?
8 О, не бойся, русский!
9 Я возьму у тебя звезду, она тебе более не нужна.
10 Идем!
11 Возьми меня крепче за шею, русский.
12 Злое дело - война.

[конец публикации от 1.3.42]

Почти у каждой машины сидели или стояли по двое, по трое солдат. Некоторые из них работали с инструментами в руках возле кузовов, чинили поднятые на домкратах машины, у которых были спущены шины. Иные просто стояли на дороге или под березами возле хат и негромко переговаривались меж собой. Многие из солдат, пристроившись с бритвенными приборами у передков машин, возле кузовов, или же установив зеркальце на сучках низких берез, сосредоточенно брились, умывались и обтирались чистыми пушистыми полотенцами. Большинство же стояло в тени машин и то группами, то в одиночку закусывали. Почти у каждого воина я заметил пристегнутые при поясе плоские железные коробки. Они были с маслом. Солдаты открывали коробки и, не спеша, аккуратно намазывали ломтики хлеба маслом. Некоторые на масло накладывали припасенное густое варенье. Все с аппетитом откусывали вкусные бутерброды и запивали их горячим кофе. Из котла походной кухни, стоящей у плетня, валил густой, смешанный с дымом, пар, и высокий расторопный повар с охотой разливал горячий кофе всем подходящим к нему с флягами солдатам.
От всего веяло мирной экскурсией людей, затеявших прогулку из большого города в деревню, но не военным бивуаком.
Сопровождавшие конвоиры вели нас посреди улицы, но мало кто из солдат обращал на нас внимание. Лишь некоторые, глянув в нашу сторону, на миг о чем-то задумывались и затем снова углублялись в свое дело, а стоящие с бутербродами и кофе безразличным взглядом провожали нас или отворачивались. Очевидно, мы, пленные, представляли для всех них обычное, давно знакомое им зрелище.
Нас привели к одной, довольно опрятного вида хате с красивыми голубыми наличниками на окнах. Под березами у палисадника стояли лошади и фуры. Дородные, с коротко подстриженными хвостами, толстокрупые кони ели в хребтугах овес. С соломенной крыши то и дело слетали к ним воробьи, клевали просыпанные у хребтугов зерна.
В хате с витой надписью названия и номера части, помеченных черной и красной красками на ее дверях, повидимому, помещался полевой штаб. Касыма ввели в дом, а я остался у входа в сени под просмотром своего очкастого конвоира.
— Зец дих! Каннст Дих аусруэн! 13 — сказал он, указывая мне рядом на завалинку, и сам первый присел. Вытащив из кармана небольшую, в красочной обертке, пачку, солдат достал две сигаретты, закурил сам, а вторую молча протянул мне. На безымянном пальце его правой руки я заметил обручальное кольцо, что мне впоследствии часто приходилось видеть у огромного большинства немецких воинов — офицеров и солдат.
Уловов мой любопытный взгляд, конвоир с нежной улыбкой посмотрел на свою чистую, белую руку с золотым кольцом.
— Бей Эух трегт ман воль кайне Ринге? 14 — спросил он.
Я отрицательно покачал головой, посмотрел на свои измызганные давно не мытые пальцы, в которых я держал сигаретту, быстро зажал ее в кулак и как-то виновато улыбнулся.
Немец, видно было, хотел затеять со мной беседу, но в это время послышалась зычная команда. Какой-то приказ коротко и энергично передавался от одной группы воинов другим. И вместе с этим будто все завертелось вокруг, задвигалось и загромыхало. Солдаты забегали, машины разом, как по команде, дружно загудели, и на завалинку, у наших ног, дождем посыпались неподвижные до сих пор желто-зеленые листья берез. Вспугнутые стаи воробьев вспорхнули в воздух, и кони, подняв головы, настороженно запрядали ушами.
Воинская часть выступила из деревни.
Мимо нас шли тесные ряды солдат с белыми петлицами на воротниках и такими же кантами на груди и рукавах. Они шли, позвякивая не в такт шагам, своими стальными доспехами. Промчалось моторизованное отделение стрелков. За ним двигались роты разведчиков и бронеразведчиков, все с желтыми петлицами и кантами. Прокатили стройными парными рядами велосипедные патрульные взводы — человек двести.
— Панцер, ага, Панцер! 15 — с чувством восхищения произнес мой конвоир, глядя на приближающийся издали какой-то отряд. Затем он посмотрел на меня и, вскинув белесой бровью, весело спросил:
— Нравится, русь?
У меня кружилась голова не то от необычайного шума, не то от крепкого ароматного табака, и я ничего не смог ему ответить. Я, как сквозь туман, глядел на движущееся мимо войско, и в сердце поднималось какое-то глухое чувство зависти ко всему…
— Шау, русь, 16 — снова я услышал голос конвоира. — Ди Панцердивизион коммт дурх. 17
Земля дрожала под ногами. Хатки, березы, машины, люди — все тряслось, будто подпрыгивало на месте и бесшумно плыло в воздухе предо мной.
Мимо нас, тяжело громыхая колесами, со страшным шумом моторов двигалась танковая часть.
В ушах у меня загудело словно само небо ударило в набат.
Я закрыл глаза. И в тот же миг я почувствовал, как сидящий рядом человек подхватил меня и, поддержав, крепко обнял за плечи.
* * *
… Эти несколько дней я прекратил вести свои "записки". Трудно писать о том, как ты попал в плен к врагам, когда истинным врагом себе считал все время [нрзб] действительность, виновником которой оказывается на земле человек со дня своего рождения.
В моей хате, рядом со мной за перегородкой, живет старая хозяйка. Дневной свет проникает в дом через единственное уцелевшее оконце, освещающее чистый красный угол хаты. В углу — образа. На иконах смутно выступают потемневшие лики двух древних святых старцев и Богородицы, держащей в подоле вместо младенца выпуклый, позолоченный лист пустой жестянки. Под образами стена расцвечена красочными вырезками из русских и немецких иллюстрированных газет и журналов. Посреди них прикреплен пучок еловых веточек, аккуратно перевязанных лентой из серебряной оберточной бумаги.
Я не успеваю заметить, когда зажжет или гасит хозяйка лампы под образами, но каждый раз по вечерам слышу, как на [нрзб] в красном углу копошится человек. Это — немецкий солдат Эдгар Берг, недавно только вселившийся к нам. Он приходит домой под вечер, усталый с холода, неторопливо снимает с себя понавешанные на нем, как вериги, тяжелые, побрякивающие кованым железом всякие военные доспехи и сразу же устраивается на ночлег.
Искоса поглядывая в сторону моей кровати, он весело говорит:
— Кальт, кальт! — и уже совсем раздеваясь, кричит за перегородкой: — Мам-ка! Морген майне восем [нрзб] …
— Хорошо, хорошо, сынок! — отвечает из темного угла старуха-мать и через некоторое время, кряхтя, слезает с печи на пол.
На дворе мороз. Ледяной ветер [нрзб] поземкой. Метель толкает избу в стены, бегает по [нрзб], все ощупывает, будто ищет чего-то и, не находя там ничего, со злобным воем врывается к нам через трубу.
Хозяйка в старых стоптанных валенках, в рваной кацавейке и [нрзб], низко подпоясанной вязаным красноватым кушаком, молча проходит из угла в угол прохладной хатенки. Поставит тихо предо мной миску картофельного супа, посыпет горсточку соли [нрзб] стол. Затем подойдет к красному углу, где на тугой, слежавшейся соломе, на полу, спит немецкий солдат, и осторожно, чтобы не разбудить уставшего воина, укроет его — поверх его покрывала и шинели — теплым тулупом. Вздохнет и тихо отойдет к стене, увешанной разным тряпьем и платьем. У притолоки по неровной закопченной стене висят армяк и новенькая поддевка. Похоже, будто они ждут своих хозяев: армяк, подержанный, весь в заплатах, а поддевка еще мало ношеная, кажется — с молодых плеч.
Старая хозяйка в день по несколько раз подходит к ним, снимет армяк со стены, обтряхнет его, осмотрит обветшалые рукава, заправит торчащие с них клоки шерсти и снова повесит его обратно. Затем она снимет поддевку, что, видно, с молодых плеч, погладит ее, словно пыль отряхнет, иногда и развернет, осмотрит ее со всех сторон, поправит сборку на талии и, заботливо сложив, снова осторожно повесит ее на стене. Так они и остаются — армяк и поддевка — у дверей, как живые, будто безмолвная стража у входа в сказочную избу.
Старушка-мать, кряхтя, забирается снова на печь и долго затем, вплоть до самого рассвета, я слышу за перегородкой ее то сдержанный, то расходившийся стон. В щели, за печкой, в полночь запоет сверчок, как бы торжествуя победу над всем…
А метель на дворе все попрежнему толкает избу в стены и иногда внезапно затихает, словно украдкой прислушивается к нашей хате…
С недавних пор моя рана стала уже заживать.
Да и ночи, томительно длинные, зимние ночи стали тоже заметно короче.
Звездными вечерами я выхожу из дома и часами гляжу на высокое, темное небо с сиренево-нежным мерцанием знакомых светил, излучающих в прозрачно-лиловом воздухе мягкое предвесеннее тепло.
Весна близка!
Целыми днями по небу в смятении бредут облака и ползут тяжелые дождевые тучи. Солнце расталкивает их большими, могучими крылами, и ветер с восхода до заката обдувает сырую землю жгучим, ослепительным светом его лучей.
Да, весна идет!
На днях газеты принесли долгожданную весть: закон о земле. По всей стране опубликован новый порядок землепользования в освобожденных от большевистского ига областях.
— Конец жизни на ничьей земле! — воскликнул я, войдя в хату с газетой в руках.
Старушка-хозяйка прослушала внимательно закон, затем встала, обняла меня со слезами на глазах. Эдгар Берг, с которым я успел крепко подружиться за это время стоял тут же и с удивлением глядел на нас.
— Кто нам принес, сынок, эти новые порядки? — спросила меня старуха-мать.
— Вот он! — говорю я, указывая широким жестом руки на Берга.
Старушка посмотрела долгим взглядом на смущенного солдата, затем отступя, поклонилась ему по старо-русскому обычаю — в пояс.
С Эдгаром мы не раз коротали длинные зимние ночи в беседе о новых порядках будущей обновленной Европы, о новых началах будущего социального устройства. Берг хорошо освоился за это время с русским языком. Мы обучали друг друга: он меня — немецкому, а я ему преподавал родную речь.
Теперь, в свободные дни, мы с Эдгаром гуляем вместе, наблюдаем, как текут с журчанием по полям, по рощам, улочкам и рвам вешние воды.
Солнце. Весна. Там и сям на проталинах уже пробиваются первые цветы.
Сердце переполняет радость.
— Да здравствуют вестницы тепла, новой жизни, дружбы и урожая! — с восторгом говорю я.
Между мной и Эдгаром разгорается обычный для нас спор.
— Ты — поэт, — как бы с укоризной замечает солдат.
— Кто древнее: поэт или воин? — спрашиваю я.
— Воину покоряются, а поэтам поклоняются, — отвечает он с улыбкой.
— А вот, видел, старушка-мать поклонилась тебе?!
— Зато сегодня я, как и ты, покорен поэзией весны!
Над нами чайкой взвивается в небе самолет, и мягкая, голубая тень от него тихо проносится у наших ног по весенней родной земле.

13 Присядь! Отдохнем!
14 Разве у вас колец не носят?
15 Танк, ага, танк!
16 Посмотри, русский!
17 Проходит танковая дивизия.


"Новый путь", Смоленск. №16 (7.12.41), №17 (11.12.41), №20 (21.12.41), №21 (25.12.41), № 11 (32, 12.2.42), №16 (37, 1.3.42), №29 (50, 16.4.42).
Благодарю уваж. sirjones за возможность ознакомления с подшивкой газеты.
Tags: сослани
Subscribe

  • заманившие вас до днестра

    Кстати, вот, листовка из того самого архива. В некотором роде продолжение подборок 41 и 42 годов. Май 1944 г., 2 Украинский фронт.

  • мертвец в отпуске - 4

    Приквел. Бунтарь и Диалектики. В июне 1921 года Макс Гельц, поднявший за несколько месяцев до того восстание в Средней Германии, был приговорен в…

  • "рабочая правда": документы (4)

    Благодаря порталу "Документы советской эпохи" удалось продолжить историю группы "Рабочая правда". IX. ИЗ СООБЩЕНИЯ ЦКК Если член нелегальной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments

  • заманившие вас до днестра

    Кстати, вот, листовка из того самого архива. В некотором роде продолжение подборок 41 и 42 годов. Май 1944 г., 2 Украинский фронт.

  • мертвец в отпуске - 4

    Приквел. Бунтарь и Диалектики. В июне 1921 года Макс Гельц, поднявший за несколько месяцев до того восстание в Средней Германии, был приговорен в…

  • "рабочая правда": документы (4)

    Благодаря порталу "Документы советской эпохи" удалось продолжить историю группы "Рабочая правда". IX. ИЗ СООБЩЕНИЯ ЦКК Если член нелегальной…