Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Category:

хайнц паннвиц: дорога в москву (II)

Первая часть

Беседы с АБАКУМОВЫМ, 7-8 июня 1945 года.
8. Кроме генералов, сидевших на оттоманке, и АБАКУМОВА в комнате находились мой первый охранник подполковник СОКОЛОВ,31 и переводчик капитан К., чье полное имя я никогда не узнал. Переводчик был евреем и служил в 1933 году в советском посольстве в Берлине. Он говорил на немецком как на родном, лишь с легким балтийским акцентом. Переводчик задавал мне вопросы.
Вопрос: "Генерал-полковник хотел бы узнать, кто Вы".
По званию ( генерал-полковник) я предположил, что этот человек АБАКУМОВ. Но когда я назвал свое настоящее имя, звание и должность, они по-прежнему пребывали в неведении.
Вопрос: "Генерал-полковник спрашивает, являетесь ли Вы главой гестапо во Франции или мы Вас неправильно поняли?".
Я детально объяснил суть "Зондеркоманды Красная капелла", рассказал, каковы были ее функции и как шла двойная игра против Москвы с участием советских агентов.
Тут же резкий вопрос: "Как долго?" (относительно двойной игры)
Я ответил: "Более двух с половиной лет". АБАКУМОВ с удивленным видом посмотрел на двух генералов. Генералы побледнели и безучастно смотрели прямо перед собой. Затем АБАКУМОВ задал некоторое число второстепенных вопросов типа "КЕНТ — предатель?", "Как сбежал ТРЕППЕР?", "Почему вы приехали в Москву?". На последний вопрос я ответил своей "легендой" (коротко описанной в сопроводительном донесении). Переводчик переводил с открытой ненавистью и циничным выражением на лице. К примеру, он задал мне несколько вопросов и с циничной улыбкой передал ответы АБАКУМОВУ в трех-четырех словах. Неоднократно АБАКУМОВ сам задавал вопросы и заставлял переводчика переводить ответы дословно. Наиболее его интересовали вопросы политические: как много информации о секретных планах западных стран имели немецкие разведслужбы; перейдет ли развитие событий во Франции в революцию; возможно ли во Франции коммунистическое правительство и пр. Я сказал ему, что несмотря на революционную предысторию, французы — нация весьма прагматичная, и они присоединятся к той стороне, которая предложит самый большой бифштекс, а на данный момент это западные страны. Затем он спросил, признают ли западные страны ФРАНКО или будут поддерживать республиканское движение. Я сказал, что скорее всего решение будут принимать военные стратеги, а не политики. По нашему (немцев) мнению, Испания в кратчайший срок станет военной базой для западных стран. Далее, нельзя забывать об испанцах и их национальной гордости, эта гордость не позволит, чтобы с испанскими интересами обращались так же, как с французскими.

9. Затем он попросил описать ситуацию во Франции, Америке и Англии в конце войны — как мы (немцы) видели ее на основании разведданных, которые получали. Я попытался отвечать в ленинском духе. США, к примеру, сказал я, построили огромную военную промышленность, которая должна сейчас быть переориентирована на мирные рельсы и, в свою очередь, для мирной продукции должен быть найден коммерческий сбыт. Я лично был ознакомлен с немецкими планами новых заводов, которые после войны с минимальными затратами должны были переориентироваться на выпуск мирной продукции. Наряду с США перед той же проблемой стоят все индустриальные страны. Их национальные интересы будут наталкиваться на коммерческий вакуум, который представляют из себя Советский Союз и Китай. Таким образом, Советский Союз никогда не обретет контроля над Руром и его промышленным потенциалом, западные страны сошлись на этом давным-давно, несмотря на Ялту. По моему мнению, решающий фактор лежит в ответе на вопрос, какая нация будет управлять людским потенциалом завоеванных европейских стран. Во время этого объяснения АБАКУМОВ порой прерывал меня вопросами, но в целом слушал внимательно. (Комментарий: источник отсылает к "Операции Феникс" и пр.32) По моему мнению, относительно Англии особенно сказать нечего. ЧЕРЧИЛЛЬ, враг коммунизма, вскоре прибавит к числу своих антикоммунистических книг еще одну. Этой констатацией я угодил в чувствительное место, что вызывало реакцию, для меня довольно неожиданную. АБАКУМОВ запальчиво оборвал меня и сказал весьма эмоционально: "Это провокация. Мы с Англией хорошие друзья, настолько хорошие, что и следующие пятьдесят лет между нами не будет войны." Он произнес это так импульсивно и эмоционально, что я несколько растерялся. Я чувствовал, что должен дать недвусмысленный ответ и сказал, что генерал-полковник может меня расстрелять, если через год он останется при том же мнении. АБАКУМОВ больше ничего не сказал на эту тему, но в заключение спросил меня, согласна ли поддерживающая меня группа с тем, что Германия должна стать Советской республикой. Я ответил, что в настоящее время это невозможно, это может произойти, лишь если Германия обретет независимость; Запад не позволит Германии стать независимой и превратит ее в разгромленную колонию.

10. Беседа с АБАКУМОВЫМ длилась около двух часов. Насколько велик интерес Москвы к политическим проблемам, можно видеть по тому факту, что в ходе моих последующих допросов, посвященных немалому отрезку времени и бесчисленным деталям, офицеры, по большей части в генеральских званиях, снова и снова возвращались к политическим проблемам, вне зависимости от того, каким специальным аспектам был посвящен допрос и как много лет спустя они меня допрашивали.

11. Генерал ЛЕОНОВ,33 возглавлявший "Управление по особо важным делам", часто вызывал меня на короткие допросы по десятку пунктов, которые он наметил и тщательно изучал.
Комментарий отделения: Генерал-майор (имя неизвестно) ЛЕОНОВ фигурирует как начальник Следственной части по особо важным делам МГБ на лето 1951 года в донесении CS-43980 от 19 августа 1954 года, приложение к донесению EGQW-19523. Источник: [вымарано]
ЛЕОНОВ весил 140 килограмм или больше. Шея у него была такой толстой, что не вмещалась в воротник формы. Он не мог произнести больше одного предложения за раз, так как ему не хватало дыхания. По имеющимся сведениям, он расстрелян в ходе процесса БЕРИИ/АБАКУМОВА.

12. После моего допроса у меня сложилось впечатление, что МГБ имеет сильный совещательный голос в том, что касается политических шагов советского правительства. Конечно, мне трудно утверждать, откуда поступает информация: от заключенных или из их собственных источников. Мне представляется, что ситуация тут схожа с немецкой, поскольку схожи законы диктатур. Разведданные отбираются так, чтобы они отражали потребности офицеров или подразделений МГБ, они также отбираются, чтобы представить искаженную картину с тем, чтобы увеличить власть организации, в этом случае, МГБ. При диктатуре офицеры и начальники, прежде всего, часть бюрократического аппарата. Основной закон бюрократии приложим и тут: расти, расширяться, повышать собственную значимость и, в конце концов, люди превращаются лишь в подпорки для дальнейшего существования бюрократического аппарата.

8 июня 1945 года на Лубянке.
13. После двухчасовой беседы с АБАКУМОВЫМ меня заключили в камеру №77 на Лубянке. Это была маленькая камера на две койки. Моим соседом был Эгон или Ойген ШЕФФЕР или ШЕФЕР.34 Он был силезец, примерно 1909 года рождения. Он закончил школу в Бреслау и вроде бы стал химиком или торговцем химвеществами. Он утверждал, что раньше у него была торговля в Берлин-Рудов. Он отлично говорил по-русски, с его слов, он выучил язык в Восточном Институте при университете Бреслау задолго до войны. Он утверждал, что был членом НСДАП до 1933 года, он состоял также в СС, но в 1935 году из партии вышел. Похоже, он действительно был из-под Бреслау, поскольку имел точные сведения о местности и живших там людях. Так как я сам там несколько лет учился в университете, я мог оценить достоверность этой части истории. Согласно его рассказу, с 1935 года он все дальше отдалялся от партии и вождей немецкого правительства, пока, наконец, не стал врагом немецкого правительства. По его словам, во время войны он работал в немецком министерстве иностранных дел, где занимался прослушиванием вражеских радиопередач и составлением сводок, которые назывались "Коричневые сводки" и распространялись по другим ведомствам. Следующим шагом в его карьере, рассказывал он, стал пост переводчика при группе армий на восточном фронте, откуда он, однако, из-за несогласия с командованием, был откомандирован во фронтовую разведку. Там его и взяли в плен. Судя по тюремному пайку, который он получал, его считали военнопленным, но все это могло быть прикрытием. Я немедленно заподозрил, что он АНТИФАШИСТ, пытающийся хорошим поведением заслужить репатриацию. Типичная его обращенная ко мне ремарка была: "Тот, кто сегодня болтается на виселице, может винить только самого себя". Он ничего не узнал обо мне, даже мое настоящее имя. Он, всячески меня провоцируя, пытался добиться того, чтобы я утратил бдительность. При этом он достаточно раскрывался сам, так что я сумел распознать хорошо обученного марксиста. Возможно, его отягощал грех былого членства в НСДАП. Как бы там ни было, случилось следующее: мы очень тщательно убирались в нашей камере, чтобы избежать нашествия тараканов. Я с самого начала отметил, что на стене около окна вверху есть два вентиляционных отверстия. Как только я их заметил, для меня стало ясно, что там, возможно, находятся микрофоны, но ШЕФЕРУ я, конечно, ничего не сказал. Во время нашей тщательной уборки он хотел вычистить все трещины в полу, так как тараканы ползли оттуда. При этом он обнаружил под половицей провод, который я уже видел. Он потянул провод на себя до упора и вытянул его примерно на 20 сантиметров, после чего заткнул его обратно под половицу. Я не знаю, всерьез ли он рассердился из-за провода или просто разыграл представление для меня. Вся сцена длилась около десяти минут, после чего в камеру вошел дежурный офицер с рабочим. Оба делали вид, что хотят проверить окно. Офицер потихоньку спросил рабочего на русском: "Там оба или только один?", рабочий ответил: "Оба". Очевидно, микрофон был поврежден. В тот же день меня и ШЕФЕРА вызвали на вопрос одновременно, что было необычно. Это, очевидно, позволило им произвести ремонт.

14. В то время камера №77 располагалась на нижнем этаже двухэтажного помещения, справа от входа во вторую камеру. Вне сомнений, они пытались следить за мной через ШЕФЕРА. Меня предупредили, что он "стукач" (буквально тот, кто выстукивает сообщения по стене, но на тюремном слэнге агент-провокатор). У других заключенных, должно быть, имелся неприятный опыт. Позже, в 1947 году, я сидел на Лубянке в одной из камер для ожидания, которые располагались рядом друг с другом и в которых, бывало, приходилось проводить всю ночь. Пока я там сидел, кто-то запел "Хорста Весселя" и начал выстукивать незнакомое имя. Я ответил своим настоящим именем. Незнакомец немедленно спросил меня, где находится криминальный советник ГИРИНГ (Карл ГИРИНГ). Я ответил, но мне показалось, что спросили про ГЕРИНГА. Очевидно, эта ошибка была счастливой. Позже мой следователь спрашивал об этом перестукивании. ЙОН,35 другой мой товарищ по заключению, спросил меня об этом случае с перестукиванием и сказал, что узнал о том, что я на Лубянке по стуку ШЕФЕРА. Хотя ЙОН служил в VI управлении (РСХА), я его не знал. За историей с перестукиванием могли стоять только ШЕФЕР или ЙОН. Я так подробно рассказываю об этом инциденте, потому что обе персоны — люди, по моему мнению, весьма сомнительные, и с них имеет смысл не спускать глаз.

15. В разговоре ШЕФЕР с энтузиазмом высказывался о том, что когда выйдет на свободу, приобретет лодку, и сможет, не тратя особых средств, совершать продолжительные путешествия вдоль берега. Конечно, это будет моторная лодка, оснащенная радио, так что в ней можно будет безопасно путешествовать!

Допрос на Лубянке.
16. Мой допрос начался в первый день моего прибытия. Утром он продолжался с 10 до 13 часов, после обеда с 14 до 18 часов и ночью с 22 до 2 или 5 часов утра. Будили нас в шесть часов утра, и никому не дозволялось оставаться в кровати без разрешения следователя, в течение дня нам не разрешалось спать или даже ложиться. Неделями я спал только по одному часу в день из двадцати четырех. Каждый должен был ложиться спать в 22.00. Заключенные были настолько утомлены расписанием допросов, что засыпали за 30 секунд. Через десять минут в глубоком сне, вызванном сильным переутомлением, в замке щелкал ключ, всех поднимали и вели к следователю в обморочном состоянии. В камерах всю ночь горел свет. Когда я делил камеру с ШЕФЕРОМ, у нас была приемлемая голубая лампочка, позже такого комфорта не было. Свежим воздухом мы могли дышать лишь в течение 20-минутной прогулки, которая проводилась во дворе за забором, либо на крыше за забором, думаю, это был 11 этаж. На крыше была маленькая Vyshki (наблюдательная башня), на которой стояла вооруженная женщина. Заключенные говорили о ней: "А ведь и у нее когда-то была мама". Но были и более сносные охранники. Мы могли слушать звон колоколов в Кремле, вот и все развлечения.

17. Первый Sledovatel (Комментарий отделения: источник использует в разработке русское слово для обозначения следователя), подполковник СОКОЛОВ, присутствовал, когда меня допрашивал АБАКУМОВ. Я не знаю, настоящее ли это имя, но он им подписывался. СОКОЛОВ немедленно начала с комплекса Красной капеллы. Затем он вернулся к моей собственной биографии и поддерживал довольно высокий темп допроса. Внешность у него была брутальная, но он был умен, примерно такой тип, который рисуется, если представить себе типичного гэпэушника. Многих вещей он не понимал. В специальных темах, которыми он занимался, у него существовали определенные предрассудки, основанные по большей части на идеологической муштре. Все, что не умещалось в каркас и шаблон его идеологии, было ложью и дезинформацией, распространяемой фашистами и буржуазией. Он не ограничивал себя (в своих рапортах) тем, что я говорил. То, что попадало в отчет о моем допросе, определялось предписаниями. В начале у меня было достаточно сил, чтобы отказываться подписывать протокол допроса, что, возможно, способствовало установлению плохих отношений между нами. Я ему совершенно не нравился. Ситуация не могла измениться вне всякой зависимости от того, кого или что я из себя представлял, поскольку в его мире и согласно его натвердо зазубренному мыслительному процессу я являлся строптивым врагом и буржуем. Что за спор был у нас о "происхождении"! Лишь позже я усвоил, что информация о так называемом происхождении всегда оказывает влияние на то, будет имярек осужден или нет. Мой отец работал по найму как сельскохозяйственный инспектор – и на этом месте всегда задавался вопрос: "Как много земли было у него в собственности?" В голове следователя немедленно возникал образ "Карла Карловича", земельного чиновника, опоры прежних русских помещиков. То, что вместо пролетарского происхождения вписывалось буржуазное, было неизбежным.

18. Впоследствии я разработал иную тактику. Я выяснил, что то, что заносят в дело, даже если там стоит твоя подпись, не столь важно, пока оно не согласуется с русским уголовным кодексом, прежде всего со статьей 58. Хотя никого не отпускали, но можно было наслаждаться более спокойной жизнью, а в лагерь все отправлялись в любом случае — однако, в реальности без судебного приговора это оказывается хуже, чем имея судебный приговор. Приговоренные иностранцы быстрее получают разрешение писать домой, им доставляют письма и посылки из дома. Заключенные по ОСО (см. параграф 42 для объяснения ОСО) скрываются от внешнего мира так долго, как только возможно. Я должен добавить, что даже в худший период террора МГБ, т. е. перед смертью СТАЛИНА, приговаривали лишь тех заключенных, кто признал свою вину по советскому закону и поставил свою подпись под признанием. В случае, если заключенный не поставил подпись, государственный обвинитель не мог так быстро вынести против него обвинение. Существовали исключения, но политического толка. Высокопоставленным немецким офицерам, находившимся на русской территории во время войны, устраивали очную ставку со свидетелями, которые давали показания, что этот офицер совершил такие-то и такие-то преступления. Я был знаком с офицерами, которые через это прошли. Офицеры утверждали, что они никогда даже не бывали в местности, а которой свидетель якобы наблюдал их "преступления". Подобный тип приговора имеет психологические и внутриполитические причины. Простые люди с когда-то оккупированных немцами территорий должны доказать, что никакой враг не избежит советской кары. Если не удавалось найти свидетелей из подходящей местности, вызывались свидетели из других районов.

19. Во время моих допросов я выяснил, что советские следователи на самом деле преодолевают немалые трудности, так как не имеют необходимых знаний о подоплеке дела. Часто они не знают ничего об организационной структуре противника, поскольку допросы так разделены, так децентрализованы, что следователю разрешается задать лишь пару-тройку вопросов, не переступая границы и не затрагивая тем, обсуждавшихся прошлой ночью. Иногда допрос перескакивал на абсолютно другие аспекты тематического комплекса, поскольку следователь был совершенно не знаком с прежним материалом и был вынужден переключаться на другую тему. Я не знаю, была ли эта система сконструирована для работы в ущерб заключенному, чтобы он не мог наперед планировать или обдумывать ответы, но если это и было причиной, игра не стоила свеч. Ранг майора или подполковника, насколько я мог заметить, был примерно эквивалентен немецкому криминальному секретарю. Очень часто переводчики знали об обсуждаемой теме больше, чем следователи, так как, работая переводчиками, они имели более широкий обзор, чем специалисты.

20. Методы различных офицеров, проводивших допрос, были в целом одни и те же. Однако, личность Sledovatel была важна, она определяла была ли общая ситуация терпимой или невыносимой. Если Sledovatel получил от своего начальства указание, что он должен добиться от заключенного определенного признания, любой Sledovatel работал бы одинаково жестко, чтобы заставить заключенного поставить подпись под утверждением, которое более или менее было написано самим Sledovatel. Каждый из них до мозга костей был пропитан необходимостью следования приказам. Мой переводчик, один из многих бывших у меня, двадцатилетний лейтенант, только что влюбился и поэтому до него было немного легче достучаться. Я использовал его "мягкость", говоря с ним, когда мы были наедине, в чуть более личной манере. Он говорил мне: "Смотрите, майор должен выполнить приказ сверху — вопрос, верит он вам или нет, вообще не ставится. Просто не мешайте ему говорить — если будет приказано, он повторит всю процедуру десять раз. Когда они наберут материала с лихвой, они оставят вас в покое".36

21. Отрадным известием для заключенного, даже для такого опытного профессионального офицера-криминалиста как я, было напоминание о том, что люди везде одинаковы, вне зависимости от нервных, душевных и, в конце концов, физических страданий, которые они претерпевают. Методы допроса казались безысходными и бессмысленными всем заключенным, даже мне, хотя как профессиональный офицер-криминалист я мог их лучше понять. Заключенные не могли вечно выдерживать постоянное давление и подписывали любую чепуху. Кого-то обвиняли в действиях, которые были просто невозможны, исходя из элементарной логики – заключенный все отрицал и отказывался подписать признание – и тогда эта идиотская система начинала работать: докажите, что Вы невиновны. Нормальный человек, сталкиваясь с подобным, будет пытаться доказать следователю, насколько неправдоподобны обвинения против него, и по собственной инициативе даст следователю материал, который тот может использовать, чтобы поймать заключенного на совершенно ином эпизоде. Также для следователя достаточно, если заключенный согласится, что он "мог бы" совершить то-то и то-то в некоей воображаемой ситуации, которой в реальности никогда не было, а заключенный, соответственно, ничего не совершал. Это доказывает преступные намерения заключенного, что аналогично признанию вины, и переводит заключенного в категорию "пособника мировой буржуазии".

22. В период интенсивных допросов вся тюремная административная машина поддерживает следователя. Они с дьявольской точностью могут определить как психологически обрабатывать заключенного, чтобы он сломался. Завзятого курильщика посадят в камеру с теми, у кого нет курева; голодный человек будет получать от офицера, раздающего еду, худшие и почти несъедобные порции; запуганному заключенному охранник будет стучать в железную дверь, причем беспорядочно и всегда неожиданно или вытащит его из камеры вечером и долго будет водить по темным подвалам вместо обычной прогулки. Во многих случаях, которым я был свидетелем, методы являлись результатом растущей строгости правительственных директив. Одному еврею, советскому правительственному чиновнику довольно высокого ранга, не позволяли спать в течение 14 суток, его приходилось носить на допросы, так как после подобного обращения он, натурально, не мог идти сам. Заключенных часто переводят из камеры в камеру. Их провоцируют, чтобы оправдать штрафные санкции, к примеру, предполагаемое "лежание" является достаточной причиной. Одиночное заключение, изъятие всего, что можно читать и бесчисленные другие методические воздействия — вот способы, которые используются, чтобы сломать сопротивление заключенного. Перед началом основных допросов я в течение четырех недель каждый день подвергался интенсивному предварительному допросу. В это время, чтобы меня расслабить, переводчик трактовал канву предполагаемого допроса в мою пользу. Мне даже показывали различные типы приспособлений для выбивания показаний с замечанием, что их задействование было бы весьма огорчительным, но я сам могу воспрепятствовать их использованию.

Третья часть.


Перевод и публикация Игоря Петрова.
Примечания:
31 Предположительно, Соколов, Константин Анатольевич (1915-?).
Биография по книге Н.В. Петрова "Кто руководил органами госбезопасности: 1941-1954":
Родился в семье рабочего. Русский. В КП с 03.40.
Образование: школа-семилетка, Тула 1931; Тульск. машиностроит. техникум 1936; 1 курс Ленингр. воен.-мех. ин-та 07.37–03.38; заочно Воен.-юрид. акад., Москва 1954.
Техник оружейного з-да № 173, Тула 02.36–07.37.
В органах НКВД–СМЕРШ–МГБ–МВД c 03.38
[...] следователь, ст. следователь 1 и 2 отд-ий следств. части УОО НКВД СССР 01.04.42–05.43; зам. нач. 2 отд-я 6 отд. ГУКР СМЕРШ 05.43–1944; нач. 2 отд-я 6 отд. ГУКР СМЕРШ 1944–05.461; пом. нач. следств. части по ОВД МГБ СССР 30.05.46–19.02.51; зам. нач. следств. части по ОВД МГБ СССР 19.02.51–22.04.53; и.о. нач. следств. части по ОВД МГБ СССР 13.11.52–02.01.53; зам. нач. следств. части по ОВД МВД СССР 22.04.53–25.09.53; уволен 25.11.53 «по фактам дискредитации».
Пенсионер с 11.53, Москва.
Звания: сержант ГБ; мл. лейтенант ГБ 19.09.42; лейтенант ГБ 16.10.42; капитан ГБ 11.02.43; майор 19.05.43; подполковник 26.07.45; полковник 27.09.49.

32 Ср. в мемуарах А. Гуревича: Особо я подчеркнул и то, что Паннвицу удалось заполучить некоторые материалы, касающиеся покушения на Гитлера 20 июля 1944 г., из которых, в частности, просматривается двурушническая политика наших союзников по антигитлеровской коалиции.
33 Леонов, Александр Георгиевич (1907-1954).
Биография по книге Н.В. Петрова "Кто руководил органами госбезопасности: 1941-1954":
Родился в семье каменщика, плотника (отец умер от голода в 1920). Русский. В КП с 05.26.
Образование: начальная гор. школа, Симферополь 1919; 2 класса высш. начального училища, Симферополь 1920.
В органах ВЧК–ОГПУ–НКВД–СМЕРШ–МГБ с 11.21
[...] зам. нач. 12 отд. УОО НКВД СССР 07.10.42–17.01.42; зам. нач. 4 отд. УОО НКВД СССР 17.01.43–09.03.43; нач. следств. части УОО НКВД СССР 09.03.43–29.04.43; нач. 6 отд. ГУКР СМЕРШ 29.04.43–18.05.46; нач. следств. части по ОВД МГБ СССР 20.05.46–10.07.51; уволен 14.07.51.
Арестован 13.07.51, приговорен ВКВС СССР 19.12.54 на процессе по делу Абакумова по ст. 17-58-1 «б», 58-7, 58-11 к ВМН. Расстрелян 19.12.54. Не реабилитирован.
Звания: лейтенант ГБ 07.04.36; ст. лейтенант ГБ 05.04.40; полковой комиссар 06.41; капитан ГБ 27.11.42; подполковник ГБ 11.02.43; полковник 26.05.43; генерал-майор 02.11.44. Лишен звания генерал-майора 01.02.55 Пост. СМ СССР № 158-93сс «как осужденный ВКВС СССР».

34 Личность не установлена. В другом допросе Паннвиц упоминает, что Шефер служил на восточном фронте в звании "зондерфюрер К".
35 Личность не установлена. В другом допросе Паннвиц упоминает, что Ион родился ок. 1914 г., был балтийским немцем из Риги и был задействован в "предприятии Цеппелин".
36 Ср. в мемуарах В. Шмида (Schmid W. Russische Jahre. Bonn: Bouvier Verlag, 1996): Меня заставил весьма задуматься рассказ немецкого соседа по камере. Однажды он вернулся с допроса и сообщил, что следователь крайне непринужденно сообщил ему: "Даешь ли ты показания, отвечаешь ли ты на выдвинутые против тебя обвинения - мне совершенно все равно. На самом деле, мне от тебя и никакого признания не нужно. Достаточно, если я после твоего имени напишу: был офицером, членом партии, состоял в СС, сотрудник гестапо - больше для максимального наказания в 10 лет лагерей и не нужно."

Иллюстрация: подполковник К.А. Соколов. Фотография с интернет-сайта http://shieldandsword.mozohin.ru/nkgb4353/structure/sledchast.htm
Tags: документы: CIA, паннвиц хайнц
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments