August 19th, 2001

l

19 августа.


Ровно 10 лет назад я писал вступительное сочинение в литинститут. Надо состругать мимуар.
l

19 августа -2.


За 7 дней до гэкачепы я написал стишок с полупифической первой строкой
И август был подобен термидору.
Но пафоса, как всегда, не удержал и стал снижаться, как пьяный летчик
Стихийно созревали помидоры etc.
l

А из нашего окна баптистерия видна. А из нашего окошка только пантеон немножко.


Посидели в пиццерии, прогулялись по виа Кавур, за метро чуть левее, лестница наверх мимо благовоняющих лампадок ютящегося справа уличного кафе и кирпичного глушняка слева, на котором написано "Военная зона. Не шуметь" и попали к такой кривой совершенно стене с редкими, как зубы старого дракона, окнами, а потом оказалось, что это не стена вовсе, а Стена Храма св. Петра-в-веригах, в котором по утверждению путевыводителя имеет место Моисей работы Микеланджело ("Что вы нам все время подсовываете каких-то несвежих покойников?" М. Твен "В Риме"), а напротив жилвой дом, семейные сцены по-итальянски, запах чего-то съеподобного и растекающийся, как оливковое масло по сковородке, вечер.
l

Пути, ведущие из Рима.


Совсем повечерело. Собрались возвращаться в свою деревню. Рим опустел, даже около вокзала остался только сумрачный ларечник с безумными ценниками на пожухлых дарах природы. Возможно, рядом висела мемориальная доска "Самые дорогие фрукты в мире", я не присматривался.
После десяти минут совокупления с автоматом по продаже билетов (сначала я не мог понять, что надо тыкать пальцем не в кнопки, а прям в экран, а потом бодро отвечал на все вопросы "да", пока мне не предложили ввести идентификационный номер члена общества "Анонимные железнодорожники", тогда с испугу перешел в немецкое меню и ответил "нет" в нужном месте) мы ринулись к электричке. Судя по таблу, она уже 2 минуты, как отошла с 18 пути, но мы надеялись на лучшее.
Прибегаем на перрон. Находим 17 путь, а справа от него 19. Через полминуты интенсивного верчения головой надпись "18 путь ----> 400 м". Метров через 100 я осознал бесполезность нашего героического похода, но решил-таки идти дальше для очистки совести. На указателе "200 м" моя совесть полностью очистилась, о чем я не преминул сообщить Знакомой Девушке. Она посмотрела на меня как капитан на последнюю крадущуюся к трапу крысу, и прибавила шаг.
Вокзал остался далеко позади. Его огни тускнели на глазах, и только фосфоресцирующие на лавочках бомжи слегка освещали наш путь.
На отметке "300 метров" я выразил здравую мысль, что электрички и поезда - это рудименты цивилизации, и при наличии достаточно удобного перрона можно и пешком добраться до любой станции назначения.
Наконец, дошли. 18 путь начинался здесь и вел в незнаемое. Теплые, как парное молоко, рельсы гудели успокаивающе, как чужая похмельная голова.
Уехали на след. электричке через час. В ней кроме нас было еще человек шесть. Приехали в наш Фраскатти.
Полная темень. Только здание вокзала робко светится. Впереди стайка англоязычных девушек юркнула куда-то в кусты. Мы поднялись по лестнице ко входу в вокзал. Дверь закрыта. На ней табличка "Все ушли на фронт. Выход синестра". Спустились вниз. Пошли к кустикам, в которых скрылись девушки. За кустиками совершенно инфернальная картина: уходящая вверх кирпичная стена, причудливо покореженные деревья и кострище, оставшееся от вудуистского, кажется, ритуала.
- Мда. Тут идти некуда, - кратко излагаю я свои наблюдения за природой.
- Сразу было ясно, - говорит Знакомая Девушка тоном убийцы Ивана Сусанина.
- Но девушки-то сюда зашли...
- Ничего подобного. Девушки свернули гораздо раньше и перешли через пути.
Некоторое время посвящается беседе о девушках в частности, о девушках вообще, и о семантическом поле идиомы "слепая тетеря".
Выбираясь из кустов, я гордо замечаю:
- Между прочим, я знал, что "синестра" это значит "слева".
- А почему же мы пошли направо?
- А почему какие-то жалкие закорючки на ободранной вокзальной двери должны лишать нас Свободы Выбора?
- Да, конечно. А тебе не сложно будет в дальнейшем проявлять Её в более освещенных местах?
l

Венеция.


Топча венецианских голубей,
дожёвывая кислое капрезе,
без страха в целом, но боясь дробей
(а небо над Сан-Марко голубей
его же на полотнах Веронезе
что во дворце, где в тёмные года
вершили суд и денюжку ковали,
и за неё, не ведая стыда,
художники, безвестные тогда,
безвестных ныне дожей рисовали.
А рядом для искусства, не со зла -
знакомых шлюх - натурщиц без окладов.
И вот они - ничто, труха, зола,
но юные бесстыдные тела
по-прежнему объект нескромных взглядов.
Смешно, предпочитая правде лесть,
не видя ни имён, ни лиц, ни чина,
на гору из осклизлых трупов лезть
и изучать бессмертье, как болезнь,
которая почти неизлечима.
Ещё бряцать морщинами во лбу,
уже свыкаться с небесами кельи
и тупо называть игрой судьбу,
пусть бедный Бродский вертится в гробу
на Сан-Микеле)...
Во первых строках я бежал, топча
венецианских голубей, куда-то.
Замри. Пускай торчит из-за плеча
крылатый лев. Накапай сургуча
и запечатай. Подпись. Место. Дата.