August 20th, 2003

l

Новости мира Поэзии.


Отрывок из интервью Кр.Опоткина газете "Путь Лаокоона", г. Кимры

Корр: Каковы Ваши творческие планы?
К.О.: Я по-настоящему увлекся переводческой деятельностью. Работаю над текстами, имя автора которых мало что скажет необразованному человеку. Его зовут Авраам Кингисепп.
Его жизненный путь поистине трагичен.
Он родился круглым сиротой в непроходимых джунглях Гаити. Его выкормила своим молоком красная волчица, с которой он позже имел первый сексуальный контакт. Тема зооинцеста широко освещена в его творчестве. Много позже в стихотворении "Волчий минет" он подробно описал, как и почему зеленые становятся голубыми.
Ранняя смерть молочной матери и любовницы оказала сильное влияние на становление характера Авраама, в результате он вырос одноногим эстонским негром-трансвеститом, иудеем по вероисповеданию.
Следующая страница его биографии открывается в пыточных подвалах ливийской Джамахирии. Достоверно неизвестно, ни как он туда попал, ни что там происходило, но многие тексты из автобиографической книги Авраама "Тридцать лет раком" заставят шевелиться волосы на голове даже у старых лысых пердунов - наших читателей.
После освобождения Кингисепп около полугода работал учителем в теннессийской школе. Это был самый страшный экзистенциальный опыт в его жизни. Именно в Теннесси, ослепнув на уроке черчения и тем самым укрывшись от ужаса окружавшей его действительности, поэт написал свои первые стихи.

Корр: Готовы ли вы представить уже сделанные переводы или, возможно, отрывки на читательский суд?
К.О.: Я, точнее мы, нас двое, натурал и тоже натурал, работаем сейчас над переводом самой знаменитой поэмы Кингисеппа "Бомба в заднем проходе".
Это как раз воспоминания о его ливийских злоключениях.
Поэт описывает, как в инкрустированном красным деревом зале дворца в Триполи собрались Муаммар Каддафи, Саддам Хусейн, Иди Амин, Жан-Бедель Бокасса, Фидель Кастро и другие знаменитые диктаторы.
Кровавые сцены людоедства и мужеложства быстро сменяют друг друга.
Наконец, в душном сладком воздухе слышен звон кремлевских курантов. Диктаторы сверяют часы, настает черед Авраама.
Поэт идет на свою Голгофу, заглушая стуком зубов тиканье часового механизма.
По похотливым членам диктаторов он догадывается об их преступных намерениях.
Но чу! апофеозом драмы звучит мощный взрыв. Верхняя часть поэта взмывает высоко в небо. В руках у него оказывается оторванная голова Саддама. Их губы сливаются в прощальном поцелуе.
"то, чего не было у вас никогда,
среди золота и бриллиантов,
меж девочек-наложниц и мальчиков-шлюх,
ни в бронированных автомобилях, ни в застрахованных вертолетах,
ни за фрикассе из человечины под бургундское красное урожая 85 года,
ни в ванне, наполненной свежевыжатой кровью футбольных болельщиков ,
нет -
этого не было у вас никогда,
но это все, что я мог вам дать -
это любовь и свобода,
любовь и свобода,
любовь и свобода!"
На этой трагической ноте заканчивается поэма.
l

Сезам. Открыто.


Прочитав эту запись mauz, я внезапно разгадал зловещую тайну Дазайнера.
Два его последних интервью в РЖ (1 , 2) надо конкантенировать или, говоря шершаво, вложить.
На что недвусмысленно указывает идентичность инициалов интервьюируемых.
Тогда все становится на свои места:

РЖ: Как ты завела себе живой журнал?
А.Б.:: Начала по недосмотру родителей. Понравилось. Было приятно смотреть, как движется рука, детская ладонь шершаво трется о белое, грызть ручку, ковыряться стрежнем в ухе, щекотливо шебурша по барабанной перепонке.
Прекрасные детские воспоминания. Получалось так:
"Незабудку не забуду / Голубые глазки / Очень долго помнить буду / Взгляд тот, полный ласки."
или
"Ну, я пошла - сказала тихо Зоя, вставая от потухшего костра"
или
"И дикие лебеди в поту прилетали к саду".

(Я не сумел найти эти записи в дневнике Анны, видимо, они спрятаны в приват - ИП.)

РЖ:Что для тебя было важнее: чтение ленты или ведение собственного журнала?
А.Б.: И никакого постмодерна. Все вон с корабля современности. Оставить старосветских помещиков с квасом, Елену Молоховец с морсом и дядю Гиляя на козлах.
А писателей - на переосвидетельствование. Занимайте за мной, Женя. Будете сто пятым.

РЖ:Сколько помню, ты никогда не была самозабвенным комментатором. Между тем, по наблюдениям многих, комментирование/чтение комментариев не меньше, чем списки френдов, помогают удачным знакомствам.
А.Б.:Да. Но ты хочешь и персональную харизму, и ремесленные мозоли. У Жванецкого где-то было: жена писателя - это женщина, которая сидит дома и с отвращением видит в писателе человека. И Бунин своей любовнице твердил: "Ты вот восторгаешься таким-то, а я ведь то же самое говорю - но я в одних носках".
А носки писателей пахнут также, как носки не-писателей. (Это гипотеза. Может, у них в паху туберозами пахнет или рододендроном.)

РЖ:Что происходило чаще: находила ты нужных людей в ЖЖ или они находили тебя?
А.Б.: Все же писателей надо читать в твердых обложках, а не нюхать в ЖЖ. Тут все мясисто, с порами, в натуре, с перегаром даже, с прыщичками, без глянцевых петитов, но с лоснящимися коленками.

et cetera