April 25th, 2013

l

гарвардский проект

Так как по ряду причин1 идея книжки с интервью из гарвардского проекта так и осталась нереализованной, решил все же не держать в закромах уже переведенные интервью, а тоже их выложить.
Заодно сделал нормальное оглавление.

За указания на неточности и дополнения буду признателен.

1 - неподъемность работы по комментированию, необходимость более тщательной проработки большинства биографий, прокрастинация.
l

"или стопроцентно чистым или стопроцентным негодяем" (1)

Респондент #382
Дата интервью 17,19 января 1951 г


Население Советского Союза и опасалось и ожидало начала войны. Война означала крушение жизненного уклада, но ее также воспринимали как способ выбраться из тупика советского существования. Я жил в Москве. Красная Армия отступала и 16 октября 1941 г. мы узнали, что немцы в 30 или 40 километрах от столицы. Тогда все скрываемые раньше эмоции вырвались наружу. Я состоял на "особом учете" как профессор артиллерийской Академии, в капитанском звании, соответствующем, однако чину генерал-майора. Меня назначили главой противовоздушной обороны, на этом посту мне пришлось общаться с управдомами. 15-го два управдома пришли ко мне и доложили, что выбрасываются целые ящики бумаг, содержащие в основном "официальные" и просоветские книги, включая труды Ленина, Маркса, Энгельса, партийные публикации. Это были дома, в которых жило довольно много госслужащих. На дорожках можно было видеть обрывки партбилетов с замазанными именами. Мой часовщик открыто высказал свое недовольство ходом войны, мол, по действиям Советского правительства создается впечатление, что оно бросает нас на произвол судьбы: сначала все эти жертвы, чтобы выиграть войну, а теперь мы проигрываем ее.

Большинство уже и не старалось скрывать антисоветские чувства. В своей книге Коряков дал верную картину тех дней. Население Москвы не стало бы защищать столицу. У нас не было возможности составить собственное мнение о немцах, оставались досужие домыслы. То же настроение царило и в армии. Меня назначили ответственным за подготовку дивизий ополчения. Первая дивизия, которую я получил состояла из одних интеллигентов, которые не умели воевать и считали себя обреченными на гибель. Настроение было явно пораженческим.
Родственники моей жены рассказали мне, что в Ялте и Симферополе люди также открыто выступали против режима, кажется это был всеобщий феномен, но был также и заметный страх перед тем, что немцы могут натворить в наших городах. Единственным, сказавшим мне, что его отправили организовывать военные соединения, партизанские отряды для обороны столицы, был инженер Филимонов. Иными словами оппозиция режиму была сильна и в партийных кругах. Возьмите пример Воскобойника. Он был крупным инженером, никогда не был арестован, пользовался всеми партийными привилегиями. В целом, трагедию советской интеллигенции - хотя сама она была против системы, но вся ее работа объективно укрпеляла режим - сейчас не слишком стремятся изучать. Сам я тоже никогда не был арестован, но мой отец был сослан в связи с шахтинским делом.
Месяцы с декабря 1941 по май 1942-го я провел на фронте. К этому времени отношение к немцам уже изменилось. Перед нами стояла трагическая дилемма: мы не хотели защищать советский режим, но и не хотели воевать на стороне немцев. Наше отношение изменилось, потому что мы узнали
1) об обращении с советскими военнопленными
2) о расстрелах евреев
3) о политике поддержки отделения Украины
4) об устранении политработников, я считал, что 50 процентов комиссаров были случайными назначенцами, а не настоящими большевиками.
5) немецкие листовки оказывали на Красную Армию отрицательное воздействие: они были слишком примитивны, распространяли лозунги вроде "Бей жидов и политруков", напоминали черносотенцев. От их пропаганды несло белоэмигрантским душком и прочими глупостями вроде "Дезертируйте к нам, получите водку и килограмм хлеба".

Информация о том, как вели себя немцы, поступала и от людей, выбравшихся из немецкого окружения, и от военных и гражданских беженцев из зоны военных действий. Они рассказывали подробности о зверствах. Отдельные деревни освобождались от немцев, и это давало людям пищу для размышлений. В первые месяцы 1942-го провал немецкой политики на Востоке стал очевиден. В 1942-м Красная Армия уже знала о выходе брошюры "Унтерменш", вызвавшей сильное отторжение. Но все это не уменьшало недовольство большевиками.
Весной 1942-го я был послан в Крым. К июню 1942-го немецкое отношение к военнопленным там уже улучшилось. Некоторые [пленные] были "перевербованы" и сделаны охранниками и полицейскими в лагерях. Сам я не был свидетелем зверств. Тем не менее смертность была ужасной. В лагере в Бердичеве в августе 1942-го 30000 из 50000 были уже похоронены.
Другой вызывавшей злобу вещью была искусная обертка, скрывавшая реальное истощение. Нормы звучали прекрасно: 20 грамм колбасы, 15 грамм мармелада, 50 грамм хлеба, чай и пр. Но на деле жестоко давать людям маленькие подачки деликатесов, обрекая их в то же время на голодную смерть. Мы мечтали о гнилой картошке. Пленных били за малейшую провокацию, их заставляли есть свои фекалии и пить свою мочу. В Крыму пленные должны были проходить в день 40-50 километров под палящим солнцем, в то время как конвой (немцы и румыны) ехал на лошадях. В тех, кто падал, стреляли без всякого сострадания.
Collapse )