February 1st, 2015

l

"не вешайте партизан прямо под окном!" или между спектроскопией и веревкой

В изданных немецким историком Йоханнесом Хюртером дневниковых записях и письмах генерала вермахта Готхарда Хейнрици (J.Hürter "Ein deutscher General an der Ostfront", 2001), посвященных большей частью первым месяцам операции Барбаросса, обращает на себя внимание фигура переводчика генерала, русского немца по фамилии Бейтельсбахер:

Из письма жене от 12.9.1941 (под Черниговом):
Кстати, недавно мы были в деревне Седнев на реке Снов, прежде огромном поместье казацкого гетмана
[...], которому принадлежало 240000 моргенов земли. Сейчас замок совершенно пуст, разорен и опустошен. Один приват-доцент из Кенигсберга, родившийся на Украине, по имени Бейтельсбахер, сейчас он лейтенант в нашем разведотделе, был тут в детстве с родителями и описал мне богатства этого дворца, его прекрасный парк (сейчас непролазная чаща), его библиотеку с ценнейшими рукописями и тогдашнее раздолье жизни здесь. От этого ничего не осталось. Лишь одна старая 400-летняя липа еще стоит, вся скрюченная, по соседству с бюстом национального украинского поэта, который жил 250 лет назад в семье гетмана. Наши солдаты отбили ему голову. Они решили, что это Сталин!

Из написанного для семьи отчета от 15.9.1941 (Хотиновка):
Мы сейчас замыкаем котел, в который попали русские. Всем, кто находится в большом котле западнее Киева, придется в это поверить. Совершенно непонятно, почему русские оставили свои войска на Украине в ситуации, которая должна привести к их пленению. Теперь кольцо медленно сжимается. Через восемь дней последует специальное официальное сообщение о вновь достигнутом огромном успехе. Кроме военного этот успех имеет вероятно и большое экономическое значение. Ведь огромные территории Украины, сельскохозяйственно наиболее ценные части России, окажутся в наших руках. Наш переводчик утверждает, что Украина может прокормить всю Европу. Без нее в России наступит голод. Меня это устраивает.

Из написанного для семьи отчета от 23.10.1941 (Козельск):
Этот народ нельзя мерить нашими мерками! Я думаю, к нему можно относиться действительно сообразно, лишь в том случае, если приплывешь сюда на корабле из далекой части света, причем едва подняв якорь в нашем порту, нужно порвать всякую связь с тем, что нам привычно. Но мы-то медленно ползем пешком! Снова и снова мне приходится спрашивать нашего нового переводчика, сына одесского фабриканта, а сейчас приват-доцента в Кенигсберге, неужели в этой стране не было никого, кто противостоял бы этой инертности, этому равнодушию. И почему не было? И каждый раз слышу в ответ: русский совершенно пассивен, он делает, что ему приказывают. Когда его направляют и им управляют, он работает охотно и отменно. Но по собственной инициативе, сам по себе он не предпринимает ничего, свыкается с плачевнейшими условиями жизни и не чувствует потребности их изменить. Он лучше будет голодать и нищенствовать, чем проявляя предприимчивость, позаботится о себе и возьмется за дело. Он - лишь бы только не работать - довольствуется одной парой обуви для всей семьи, которая при необходимости переходит от одного к другому. Зимой он отползает от печки лишь затем, чтобы прокопать тропку от дома к колодцу через полутораметровые сугробы. На этом его страсть к свершениям иссякает. А ведь из этой земли можно добыть так бесконечно много. Сколько неиспользованной земли стоит без дела. Как слабо заселены эти бесконечные просторы. Насколько неухожены леса, которые хозяйственно совершенно не используются. Лесопосадками тут вообще не занимаются. При необходимости рубят лес на дрова, в том же вырастет ли на месте срубленного новый - полагаются на волю природы.
Тогда, исходя из этой сущности русского человека, спрашиваешь дальше: что же будет с этой страной в будущем? Верите ли вы в то, что русские вследствие военных поражений свергнут существующую систему? Получаешь ответ: нет, они не в состоянии это сделать. Нет никого, кто поднял бы их на это. Не остается ничего кроме создания для них на оккупированных территориях правительства. Сами по себе они не любят большевизм. Слишком многие потеряли из-за большевиков своих родственников. Все живут под постоянным гнетом слежки и в страхе. Кроме того крестьяне хотят, чтобы им вернули отобранную у них землю. Старики тоскуют по церкви (я сам видел в Чернигове, как одна старушка на коленях благодарила нас, что может снова посещать церковную службу). Остальным их экономическое положение кажется чересчур плохим. То есть друзей большевизма в этой стране нет. И все же изничтожить его собственными силами Россия уже не может. - Но если мы создадим правительство на оккупированных территориях, что будет на неоккупированных? На этот вопрос ответа нет. Все кончается известным пожиманием плеч и словом Nitschewo. Никто не знает, как все устроится. В ставке фюрера вероятно есть планы на этот счет. У меня самого ясной картины будущего нет.
В своем поведении в ходе этих боев русские совершенно непредсказуемы. Только что они сражались отважно как никогда, и вдруг снова разбредаются по лесам и позволяют себя ловить. Я встречал отряды русских по 10-20 человек, без оружия, которые спрашивали, в каком направлении им идти, чтобы сдаться в плен и были довольны и благодарны, когда им указывали на ближайший город - Жиздра. Другие, желая сдаться, с поднятыми руками выбегали из леса, когда видели немца. Однажды они помогали нам, когда мы разворачивали трофейную батарею, чтобы стрелять по их же товарищам. Сотни работают возчиками или шоферами в наших дивизиях. Почти во всех подразделениях русские солдаты, немного понимающие немецкий, используются как переводчики...

Из дневника от 2.11.1941 (Лихвин):
Л
[ейтенан]т Бейтельсбахер вчера в Лихвине, а сегодня поблизости отсюда прикончил в общей сумме 12 партизан. Никогда бы не подумал, что этот маленький незаметный человечек настолько энергичен. Он мстит за своего отца, свою мать, своих братьев и сестер, которых коммунизм или свел в могилу или отправил в ссылку. Он - безжалостный мститель. Тем не менее под Лихвином два выходящих из окружения красноармейца пристрелили нашего солдата. Здесь по лесам шатается еще много такого народца, вперемешку с партизанами.

Из написанного для семьи отчета от 5.11.1941 (Лихвин):
В здешней местности полно партизан. Большевистское правительство приказало, что все члены партии должны остаться в нашем тылу, чтобы вести партизанскую борьбу. Они уничтожают складские запасы - в Лихвине они сожгли кожи на 8 миллионов марок - и совершают налеты, к сожалению, раз за разом успешные. Прежде всего они нападают на маленькие реквизиционные отряды, которые рассылаются по округе, чтобы добыть продовольствие. Днем партизаны прячутся в лесах и оврагах в своих убежищах, а ночами ходят в деревни за съестным. Наш русский переводчик крайне энергично взялся за борьбу с ними. Население не раз уже информировало нас о партизанах, так как боится, что они будут его притеснять. Партизан можно схватить только с помощью крестьян. Переводчику за истекшие три дня удалось поймать и прикончить 15, среди них нескольких женщин. Партизаны клятвенно преданы друг другу. Они позволяют себя расстрелять, но не выдают товарищей. Они знают, что их уничтожат без сантиментов, и все же держат язык за зубами и утверждают, что ничего не знают...

Из дневника от 6.11.1941 (Лихвин):
Партизанская активность под Лихвином заметно растет. Бейтельсбахер только 6-го поймал 60 человек, из них 40 красноармейцев, 20 он сумел привести и прикончить. Одного молодого парня они повесили в городе, т.е. он забирает у полевой жандармерии эту безрадостную работу и выполняет ее сам... Эта война приобретает все более отвратительные формы. Сила духа партизан производит впечатление на всех. Никто ничего не выдает, все молчат и идут на смерть.

Из дневника от 7.11.1941 (Грязново):
Я сказал Бейтельсбахеру, чтобы он не вешал партизан ближе, чем в ста метрах от моего окна. Не самый приятный вид с утра.
[Зондерфюрер] Мой заметил, что Гете в Йене жил 3 недели с видом на виселицы.

Из написанного для семьи отчета от 19.11.1941 (Грязново):
Неподалеку от нас лежат большие лесные массивы. Через них в направлении Тулы непрерывно движется поток красноармейцев, желающих вернуться к своим после сражений под Вязьмой и Брянском. Группками по 3-5 человек они идут своим курсом, держась в стороне от больших дорог. Если на них наткнутся, они обычно уклоняются от боя и защищаются лишь в крайнем случае. Так, в двух километрах от нашего штаба прошел командир дивизии Александров с 400 солдатами, но никто об этом своевременно не узнал. В основном на этих красноармейцах оборванная крестьянская одежда, зачастую поверх формы. Они отращивают бороды, так как выяснили, что стариков немцы не трогают. В их шапках или ватных брюках зашиты записки со значками, которые никто не может расшифровать. Рядом с ними свои дела делают партизаны. Снова и снова случаются налеты на отдельные машины или людей, которым чаще всего это стоит жизни. Железнодорожные пути взрываются, телефонные кабели перерезаются. С этими партизанами можно справиться лишь при поддержке русского населения. Оно обычно охотно их выдает, так как эти разбойники терроризируют его, отбирая съестные припасы и пр. Мы ведем постоянную борьбу против этой чумы. Но ее трудно закончить, ведь пространства здесь бесконечны, леса слишком огромны, возможности укрыться чересчур многочисленны. Наш переводчик, лейтенант Б
[ейтельсбахер], сам украинец из Одессы, с отчаянной энергией сражается с этими партизанами, ведь большевики убили его отца, устранили брата и отправили мать и сестру в Сибирь строить дороги. Снова и снова с полевыми жандармами и тремя преданными ему красноармейцами (крестьянскими детьми) он уходит на задание и никогда не возвращается, не пристрелив или не повесив нескольких разбойников. Но почти всегда эти люди встречают смерть со стоическим хладнокровием. Они никого не выдают и ни о чем не рассказывают. На многочасовых допросах они повторяют лишь: я выполнял приказ. 18-летний парень, назвавший себя командиром партизан-кавалеристов, сам надел на себя петлю, крикнул: "Я умираю за коммунизм" и спрыгнул вниз. Мой денщик, который ходил на рыночную площадь смотреть казнь, сказал: "Он буквально жаждал смерти". И таких фанатичных борцов за коммунизм тут множество, некоторые развешаны по деревням, но немалое количество еще шатается вокруг. Когда я в месте, выбранном для ночлега, приказал похоронить таких повешенных, так как подобный вид из окна хотя и привычен, но не желателен, население немедленно поснимало с казненных сапоги и тулупы, забрало их себе, а трупы потащило на веревках к могилам. Такова местная действительность. Обычаи и нравы как в тридцатилетнюю войну. Только тот, кто обладает властью, имеет права. Я провел на войне шесть с половиной лет своей жизни, но ничего подобного еще не видел.

Из написанного для семьи отчета от 11.12.1941 (Грязново):
По совету графа Моя я прочел несколько рассказов Толстого и Лескова. Усадьба Толстого неподалеку от Тулы, там располагается дивизионный штаб. Его поместье, толстовские дворы, у нас под боком - полуразвалившиеся халупы. Лесков входит в число лучших русских рассказчиков. Книги произвели на меня сильное впечатление. Можно лишь поражаться изобразительной силе Толстого и ясности, с которой он выписывает характеры. Благодаря ему я разгадал загадку, почему в России все настолько отсталое и пришедшее в упадок. Его рассказ "Утро помещика" показывает такого барина, каких мы видим ежедневно: добродушного, послушного, но без всякой инициативы, который ни за что не может взяться сам, а напротив возмущенно отвергает благие дела, если они отрывают его от полюбившегося уклада жизни. О каких-то улучшениях он и слышать не хочет. С такими людьми, конечно, далеко не уйдешь. Посмотрев на них, мой переводчик говорит: два немецких протектората уже образованы. Они станут хорошими колониями. Остаток России распадется на самостоятельные республики. Советское правительство само уже это подготовило. До Байкала они будут зависимы от Германии, а дальше - от Японии. Тем самым проблема России будет решена.

Collapse )