January 6th, 2018

l

хайнц паннвиц: дорога в москву (вступление)


Просвещенный читатель не испытывает недостатка в достаточно подробных описаниях как всего комплекса "Красной капеллы", так и истории парижской зондеркоманды РСХА с тем же названием. Действительно, существуют как (пускай в существенных деталях противоречащие друг другу) мемуары двух главных выживших протагонистов Леопольда Треппера и Анатолия Гуревича,1 так и достаточное число вторичных источников, использующих свидетельства участников событий и архивные документы.2 Предлагаемая публикация является своеобразным (говоря современным языком) спин-оффом к основному сюжету: как оказалось, сохранились мемуары и третьего протагониста – начальника парижской зондеркоманды "Красная капелла" Хайнца Паннвица, пусть и написанные в несколько необычных условиях.

Хайнц Паннвиц родился в 1911 году в Берлине. В юности он поступил на теологический факультет, но не окончил его. После годичной службы в армии в 1937 году он благодаря личному знакомству получил место в берлинской полиции. В том же году вступил в НСДАП. Служил в полиции сначала стажером, а затем, после сдачи экзамена в 1939 году, комиссаром. Был направлен в Прагу для работы в гестапо и руководил там отделом, расследовавшим покушения и саботаж. Очевидно, на этом посту он добился определенных успехов, потому что именно он был назначен главой специальной комиссии по расследованию убийства Гейдриха. С его слов, в ходе расследования у него возникли существенные разногласия с его начальством относительно методов работы гестапо. В результате Паннвиц попросил отправить его на фронт и прослужил четыре с половиной месяца в составе одного из подразделений полка особого назначения Бранденбург на советско-финском фронте. Затем его снова вызвали в Берлин, где начальник четвертого управления РСХА Генрих Мюллер лично поручил ему ознакомиться с делом "Красной капеллы". Вскоре он сменил на посту начальника парижской зондеркоманды Карла Гиринга.3 К этому времени и Треппер, и Гуревич сотрудничали с зондеркомандой и участвовали в радиоиграх, которые зондеркоманда вела с Москвой. В июне 1943 года Трепперу удалось передать в Москву записку о провале возглавлявшейся им группы,4 а в сентябре того же года – бежать (в январе 1945 г., после освобождения Франции, он был доставлен в Москву и приговорен к 15 годам заключения. Реабилитирован в 1954 г.) После того, как союзники приблизились к Парижу, остатки зондеркоманды эвакуировались в Германию, откуда радиоигра продолжалась. В апреле 1945 года Паннвиц принял решение после окончания войны сдаться советской стороне. Существуют различные причины, объясняющие этот шаг. Гуревич в своих мемуарах настаивает, что ему удалось, в свою очередь, перевербовать Паннвица. Историк В. Лота заходит дальше, считая, что перевербовка была осуществлена непосредственно Москвой в рамках радиоигры. Сам Паннвиц утверждал, что его сдача была хитрым планом, одобренным непосредственно Мюллером. Кроме документов самой зондеркоманды он захватил с собой материалы по так называемой "Операции Феникс", с помощью которых рассчитывал вбить клин в отношения между СССР и союзниками. Наконец, нельзя исключать, что Паннвиц опасался наказания за чешский эпизод своей карьеры и искал себе новых покровителей. Учитывая характер сведений, которыми он располагал, советская сторона показалась ему в этом отношении перспективнее, чем союзники.
В 1956 году Паннвиц вернулся в ФРГ. Через несколько месяцев интерес к нему проявило ЦРУ, изначально, впрочем, подозревавшее, что Паннвиц продолжает работать на советскую сторону. Первые попытки сближения были не слишком продуктивными, а в октябре 1956 года Паннвиц перенес инфаркт. После его выздоровления ЦРУ отнеслось к задаче более серьезно, в частности, организовало и оплатило консультацию американского кардиолога, и с весны до осени 1959 года Паннвиц (теперь агент CARETINA) написал по заказу ЦРУ серию мемуарных разработок. От дальнейшего его задействования американские оперативники отказались. Впоследствии Паннвиц работал коммерческим агентом, умер в 1975 году. Уже после его смерти австралийскому историку чешского происхождения Станиславу Бертону удалось получить от вдовы Паннвица немецкий оригинал его разработки, посвященной расследованию убийства Гейдриха, он был опубликован в 1985 году в ежеквартальнике мюнхенского института современной истории.5
Предлагаемая вниманию читателя разработка "Дорога в Москву", по моим сведениям, до сих пор не публиковалась ни в оригинале, ни в переводе.6 Безусловно, при чтении следует учитывать своеобразную оптику автора (рассказ имеет некоторое сходство с романом Ю. Семенова "Отчаяние": в обоих случаях опытный разведчик несмотря на тяжелые условия заключения ведет собственную игру со следователями), а также подоплеку написания мемуаров. К примеру, для Паннвица очень важно подчеркнуть, что до его признания советская сторона понятия не имела, что ее агенты перевербованы и включены в радиоигру. Это не соответствует действительности: и переданная Треппером записка, и советские документы, опубликованные В. Лотой, доказывают, что советская сторона уже в 1943 году знала о провале своих агентов и ведущейся зондеркомандой радиоигре.
Текст разработок изначально писался Паннвицем на немецком, двойной перевод делает возможным отдельные искажения. Нумерация абзацев тоже, вероятно, вставлена английским переводчиком при подгонке оригинала под шаблон разведдонесений.

Первая часть.
Collapse )
l

хайнц паннвиц: дорога в москву (I)

Вступление.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОНЕСЕНИЮ EGMA-43172.1
ОПИСЫВАЕМЫЙ ПЕРИОД: с июня 1945 по январь 1955 г.
ДАТА НАПИСАНИЯ РАЗРАБОТКИ: апрель-май 1959 г.
ИСТОЧНИК: КАРЕТИНА2

ДОРОГА В МОСКВУ.

1. 1 мая 1945 года мы (комментарий: КАРЕТИНА, КЕНТ3, СТЛУКА4 и КЕМПА5) направились в предварительно подготовленный домик в горах неподалеку от Блуденца (Форарльберг, Австрия). В домике мы развернули свое оборудование для приема и передачи радиограмм.6 Необходимость поддерживать прямой радиоконтакт с Москвой так долго, как возможно, побудила КЕНТА поговорить со СТЛУКОЙ, радистом, в попытке убедить его остаться с нами и тем самым гораздо быстрее обрести свободу с помощью русских, находящихся в Берлине – так гласил наш тогдашний план. Я не рискнул сам просить радиста об этом, потому что, несмотря на все доверие, которое я к нему испытывал, это было бы для меня чересчур опасно. Радист задал единственный вопрос: участвую ли во всем этом я. КЕНТ ответил: "Весьма возможно", на таких условиях радист согласился.7 Схожим был и разговор КЕНТА с секретаршей. Имелось две причины просить ее сопровождать нас: a) нам нужен был кто-то для установления первого контакта, о котором мы прежде договорились по радио с Москвой, и женщина гораздо лучше годилась для этого поручения, так как все мужчины были бы интернированы; б) КЕНТ был уверен, что для нас может оказаться полезным, если кто-то из нашей зондеркоманды окажется под рукой, когда русские будут нас допрашивать (КАРЕТИНУ и КЕНТА). С помощью третьего лица русские могли бы перепроверить сведения, и это бы пригасило подозрение, что КЕНТ и я находимся в сговоре и предварительно согласовали наши показания. Секретарша вела почти все делопроизводство зондеркоманды, была хорошо информирована и могла послужить нейтральным свидетелем для проверки наших показаний. Исходя из этих двух соображений, КЕНТ настаивал, что КЕМПА - единственный человек, который годится для наших целей. Я не был полностью согласен, так как уже дал секретарше указание разыскать мою семью и помочь позаботиться о ней. Но в перспективе план насчет Москвы был важнее. КЕНТ поговорил с секретаршей, и она согласилась сопровождать нас,8 поверив, как и мы, что все разрешится в Берлине. Последующее долгое заключение в Советском Союзе было для них обоих, радиста и секретарши, очень тяжелым, так как они не знали всей подоплеки и полагали, что все произошедшее с ними – нелепое стечение обстоятельств. Дальнейшие события подтвердили верность предвидения КЕНТА касательно МГБ. Благодаря нейтральным показаниям секретарши было устранено многое, что могло нам быть инкриминировано. К примеру, ОТТО (Леопольд ТРЕППЕР), когда его допрашивали относительно нас, обвинил меня в том, что я пытал людей и пр., в попытке добиться моей казни.9 Три немецких свидетеля и КЕНТ сумели опровергнуть его показания.

2. 3 мая 1945 года местные немецкие и австрийские жители выдали нас французской армии, сообщив, что мы являемся очагом эсэсовского сопротивления. Наш домик был окружен французскими военными, и мы были арестованы. КЕНТ протестовал, называя себя майором Красной Армии, который работал в подполье вместе с немецкими коллегами10. Мы показали французам наше радиооборудование и наше оружие, семь пистолетов, доказывая тем самым, что мы собираем разведданные для советской армии и требуем уважения от союзников. Они поверили нам на слово и не притронулись ни к оборудованию, ни к материалам. Нас самих забрали в штаб подразделения, посадили в одну комнату и оставили ждать. У радиста был при себе маленький английский 90-вольтовый приемник, а у КЕНТА шифровальная книга – французский роман. Когда мы сказали, что хотим слушать новости по радио, французы не обратили на это внимания. К тому времени мы уже попросили Москву передавать "вслепую" на случай, если по ситуации у нас не будет возможности отвечать. Пока мы ждали в штабе, наступило время для передачи из Москвы. Москва вышла на связь "вслепую", мы приняли сообщение и дешифровали его на глазах французов, которые, очевидно, не заметили ничего необычного. Полученный ответ Москвы был весьма благоприятен и извещал, что советский офицер связи при французской армии полностью в курсе дела и обо всем позаботится.11 КЕНТ стал весьма самоуверенным и требовательным по отношению к французам, которые, многократно извинившись, отвезли нас обратно в домик. Вскоре в эту местность прибыло другое французское подразделение, нас снова арестовали, но ситуация быстро разъяснилась, и нас отправили в Линдау на озере Констанц, где располагался генштаб французской армии. В течение трех дней, которые мы там провели, КЕНТ и я беседовали с французским полковником, который (как нам рассказали другие, не он сам), был сотрудником Deuxième Bureau.12 Полковник расспрашивал нас о различных второстепенных деталях подпольной деятельности в Германии, в ходе чего спросил также о начальнике "зондеркоманды Красная капелла". Согласно радиосоообщению американской армии из Милана, этому начальнику было якобы дано задание устранить генерала ПАТТОНА. Сидя за столом с поддельными документами,13 я едва ли мог рассказать ему, каковы были подлинные задачи "зондеркоманды Красная капелла" или каким нонсенсом выглядит предполагаемая задача устранения ПАТТОНА.
Комментарий источника: Если в конце войны французский офицер подобного уровня не имел понятия о комплексе "Красной капеллы", то американцы и англичане, возможно, не имели его тоже. Нынешние знания накоплены за послевоенные годы вследствие как реакция на советский шпионаж против американцев и англичан. Офицерам американской и английской разведки нужно представить, что они в конце войны обладали теми знаниями, которые имеют сейчас, чтобы понять принятые немцами меры, базировавшиеся на опыте, накопленном за годы разработки "Красной капеллы".

3. Советский офицер связи был поставлен в известность о нашем пребывании в Линдау, и он попросил французов доставить нас в Париж и там передать русским.14 Мы поехали в Париж на автомашине в сопровождении французского капитана. Поездка была на несколько часов прервана в Страсбурге, где мы посетили штаб-квартиру французской контрразведки и увидели там двух бывших сотрудников СД в форме лейтенантов французской армии. Они узнали нас, но не выдали. Оба были эльзасскими немцами. Мы прибыли в Париж 20 мая 1945 года, в день, когда МОНТГОМЕРИ принимал парад.15 Мы прошли примерно в трех метрах от МОНТГОМЕРИ, причем наше оружие все еще было при нас. Французы доставили нас в советскую репатриационную миссию, которая размещалась в бывшем здании немецкого СД. Нас тепло приняли и немедленно провели к советскому генералу, который приказал позаботиться о нуждах всей нашей группы. Русские – мастера подобной техники. Я уверен, что, к примеру, ГИММЛЕР никогда бы не отравился, если бы попал в руки к русским и испытал их необычайно теплый прием. В Советском Союзе и в тюрьме усваиваешь: чем теплее и любезнее прием, тем больше вероятность смертного приговора. После того, как советский генерал в Париже, который, к слову, был одним из умнейших встреченных мной за одиннадцать лет, проведенных в России, был наскоро проинформирован нами, он отправил в Москву депешу, которая начиналась со слов "Отечество в опасности".16
Collapse )