January 14th, 2018

l

хайнц паннвиц: дорога в москву (III)

Вторая часть

Прибытие в Лефортовскую, 18 июля 1945 года.
23. В то время, как Лубянка в целом производила впечатление известной цивилизованности, и работа в ней велась в некоторой степени тихо и элегантно, Лефортовская была типичной военной тюрьмой, в которой все было безлично, все было открыто от первого до четвертого этажа без всяких перегородок, все было слышно. Чтобы воспрепятствовать самоубийствам, между этажами были натянуты сетки. Истеричные заключенные мужского и женского полов, впадавшие в неистовство, устраивали ужасные сцены, вопили в совершенном безумии — все это приводило в отчаяние любого. Можно было слышать вопли допрашиваемых и даже звуки того, как их били. Комнаты для допросов располагались вдоль длинного коридора, рядом друг с другом. Когда кого-то били, другие следователи часто приводили своих заключенных в соседние комнаты, чтобы дать им размякнуть. Много раз с часа до пяти утра меня заставляли слушать, как кого-то бьют в соседней комнате, и всегда предупреждали, что подобное может произойти и со мной.

24. 7 октября 1945 года развитие событий дошло до точки, когда было применено насилие. Меня обвиняли в двух вещах, которые я назвал бы Abwehrschwerpunkte (ключевые вопросы контрразведки). Когда заключенный оказывается внутри такого тематического комплекса как я, он может ожидать всего, что угодно. Мне говорили: "Два с половиной года в течение первой фазы войны в Европе и ноги нашей (русских) не было. А вы пытаетесь убедить нас, что вы получали полную картину всего с помощью радиоразведки. Назовите имя предателя в нашем министерстве, который был вашим агентом"; и еще "Вы знаете немецких агентов в Москве. Чтобы внедрить этих агентов к нам для получения необходимых вам разведданных, вы использовали вашу агентскую сеть в Москве. Кто эти люди?" 37 Эти два вопроса означали для меня возможную смертную казнь. Я знал, что, если Советы сами безнадежно запутаются, они не найдут выхода из этого положения. Если бы я хотя бы знал имя генерала, работавшего в СМЕРШе или в МВД во время войны, и я мог бы назвать это имя так, будто бы мне его сообщил в Берлине начальник четвертого управления МЮЛЛЕР – с этим человеком было бы кончено. Несмотря на тот факт, что у меня не было доказательств, для этого человека это бы стало концом карьеры, он бы потерял друзей и получил бы 25 лет заключения.

25. Они прибегли к избиению, так как не смогли ничего из меня вытащить другими методами. Избивал меня лично подполковник СОКОЛОВ. Четверо солдат держали меня в коридоре. Меня били по рукам, ляжкам, бедрам, но не по голове, груди, животу или спине. СОКОЛОВ бил меня чем-то вроде резиновой дубинки и вслух считал удары после того, как их наносил. После восьмидесяти ударов я потерял сознание и снова пришел в себя лишь когда мне на голову опрокинули ведро воды. Рядом стоял врач, он послушал мое сердце, чтобы решить можно ли продолжать процедуру. Когда я потерял сознание второй раз, врач прекратил избиение. Я был весь в синяках и долгое время не мог ни сидеть, ни лежать на спине. Потом за мной ухаживала женщина-врач, татарка. У нее был материнский, заботливый подход к больным. Медицинский уход был хорошим, открытые раны обрабатывались, делалась профилактика образования тромбов и пр. Но так как только следователь мог дать мне разрешение лежать, и он отказывал в этом разрешении, процесс заживления был еще одной ужасной пыткой. Интенсивность допросов и давление на меня усиливались, угрозы применения силы учащались, но они ничего от меня не добились.

26. У меня была возможность проанализировать свое мнение относительно полезности интенсивного ведения допросов (которого я всегда избегал) на основе собственной физической реакции. Факт, что, испытывая подобное, думаешь: я никогда больше не увижу света дня; все кончено. Это лишь увеличивает силу ментального и душевного сопротивления, что усложняет задачу следователя. Теория, что слабого человека можно еще более ослабить таким методом — нонсенс, поскольку слабого человека можно заставить говорить другими методами. Следователю жизненно необходимо владеть мастерством интеллектуальной дуэли и тем самым обеспечивать свое психологическое превосходство — методы с использованием насилия или технических средств не могут заменить работу, выполняемую человеком.

27. Еще на Лубянке, до того как меня перевели в Лефортовскую, делом занялся второй следователь, майор, впоследствии подполковник, ЛЕОНТЬЕВ,38 украинец. Допросы велись днем и ночью безумными темпами. В то время, как СОКОЛОВ был жестоким следователем, ЛЕОНТЬЕВ играл роль любезного, вежливого и дружественного следователя. Он вел себя так, будто бы не знал о моем избиении. Я решил полностью отстранить СОКОЛОВА от ведения моего дела. Моим первым шагом стало депрессивное молчание, когда ЛЕОНТЬЕВ заявил, что меня, вероятно, скоро расстреляют. Конечно, он увидел возможность использовать депрессию заключенного. Он сказал, что и рад бы был мне помочь, но что я должен сообщить ему какие-то любопытные факты, известные мне из прошлой деятельности и представляющие интерес. Я ответил, что у меня не было времени на это, так как они постоянно задают по три вопроса за раз и почти не дают мне возможности говорить. В тот же день меня вызвали на допрос снова в необычное время. ЛЕОНТЬЕВ и его переводчик рассказывали анекдоты, угощали сигаретами и, в целом, пытались создать дружескую атмосферу. В этой обстановке я сказал, что ШЕЛЛЕНБЕРГ, глава шестого управления, говорил, что все немецкие агенты в Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии за несколько недель до конца войны получили сообщение, в котором их благодарили за сотрудничество и предписывали вместе со всем оборудованием, разведдонесениями и сотрудниками сдаться англичанам или американцам, которые находятся поблизости, а также, что англичане и американцы уже осведомлены об их существовании. Это краткое изложение существенно более широкой дезинформации, которую я им сообщил. Она произвела эффект разорвавшейся бомбы. ЛЕОНТЬЕВ в спешке покинул нас, схватив только свои записи, а не протокол. Позднее меня стали расспрашивать о деталях, но первым делом они хотели знать, почему я не рассказал им этого раньше, ведь я нахожусь в заключении уже семь месяцев, в течение которых со мной всегда хорошо обращались. Мой ответ на последний вопрос был посвящен в первую очередь некомпетентности, бестолковости и неприемлемости подполковника СОКОЛОВА — больше я его не видел. После этого началось уточнение деталей имеющихся у меня сведений.
Collapse )