November 17th, 2019

l

к ситуации с архивом "нового журнала"

Готовя очередной очерк о писателе-дипи, снова столкнулся с феноменом "архива Нового журнала". Дело в том, что мемуарные записки этого писателя в конце 60-х-начале 70-х гг. были опубликованы в "Новом журнале" и в связи с этим до сих пор остаются недоступными для массового читателя. Почему?

Вот эта печальная история. В 2010-2011 гг. создатель электронной библиотеки "Вторая литература" Андрей Никитин-Перенский в свое свободное время совершенно бескорыстно отсканировал около 20 номеров "Нового Журнала" и выложил их в своей библиотеке.
Что вызвало (наряду с умеренной благодарностью читателей) угрожающее письмо от нынешнего редактора журнала Марины Адамович (из биогр. справки: "Окончила Московский Государственный Университет, там же аспирантуру. В 1992 году с мужем и тремя детьми эмигрировала в Канаду, затем по месту работы мужа в США, Нью-Йорк.")

Она сообщила, что "Новый Журнал" - некоммерческий проект корпорации "Новый Журнал". Он осуществляется на деньги подписчиков и отдельные гранты. Никто из сотрудников НЖ не получает заработную плату. Единственный постоянный спонсор - Дворянское собрание Америки… Российский фонд "Русский мир" не финансирует "Новый Журнал", но весьма благородно выделял нам "гранты на специальные проекты".

Что касается библиотеки Андрея, то по мнению г-жи Адамович "это обычный интернет-проект, который осуществляется или на выделенный кем-то грант, или на деньги некоего спонсора. При всем благородстве целей, которые я не могу не приветствовать, это просто бизнес-проект, на который работают люди, получающие деньги за свою работу." Поэтому "любое воспроизведение журнала (в том числе он-лайн) незаконно... НЖ, размещенный на данном сайте, должен быть немедленно снят. Все случаи незаконного использования нашего журнала есть дело разбирательства юристов".

Тогда в разговор вступил Борис Львин:
"Никто не оспаривает, что выкладывание сканов без согласия корпорации могло являться формальным нарушением (естественно, непреднамеренным) американских законов. Конечно, можно указать на то, что это выкладывание не преследовало никаких коммерческих целей и что сам издатель не понес от этого ни цента убытков, то есть судебные перспективы дела не столь очевидны, как это может показаться.
Но речь идет не о том. А о том, что по существу, с точки зрения развития и пропаганды русской культуры, в том числе культуры русской эмиграции, проект по выкладыванию электронного архива журнала был огромным благодеянием со стороны тех энтузиастов, которые взяли на себя большой труд по переводу старых номеров в электронную форму
."

Увы, Марина Адамович продолжала стоять на своем: жадные барыги хотят подзаработать на ее детище, электронные копии должны быть немедленно удалены, иначе бедная некоммерческая корпорация немедленно натравит на этих барыг своих квалифицированных юристов.

Андрей не желал конфликтовать и убрал номера, предположив, что "корпорация" сама надеется получить грант на оцифровку собственного архива (при этом — если бы Андрей после 2011 г. продолжал цифровать хотя бы по десять номеров в год — половина архива НЖ была бы доступна широкому читателю уже сейчас).

Прошло 7 (прописью: семь!) лет. Дальнейшую ситуацию Андрей в ноябре 2018 года описывал так:
"[Новый Журнал нашел] очень хорошего спонсора, они отсканировали первые три номера, причем отсканировали заново, не воспользовавшись моими сканами, хотя я предлагал, и обещают сейчас, что буквально в следующем году выложат чуть ли не все номера. За это время я отсканировал еще несколько номеров, которые кто-то меня попросил сделать. Раз три номера отсканированы, то можно 175-й номер отсканировать, в том смысле, что до этого номера они еще не скоро дойдут. И получаю еще одно письмо, снова с угрозами, что ничего нельзя выкладывать, немедленно удалите. Я убрал. При этом Марина Адамович мне сказала, что они их все выложат в следующем году."

В фейсбуке Андрея Марина Адамович еще раз повторила свои обвинения:
"Номера НЖ — это интеллектуальная собственность, и Вы пытаетесь ее украсть… Вы пытаетесь поместить нас всех в ситуацию рыночной склоки. Зачем? Номера оцифровываются и в 2019-м они будут выставлены на сайте корпорации в открытом доступе. Я — мы все — надеемся на Вашу цивилизованность. Но мы и сами подчиняемся законами. Не вижу предмета для обсуждения".

С тех пор прошел еще год. Заявленный в анонсах г-жи Адамович 2019 год стремительно подходит к концу. Каждый из вас может посетить сайт Нового журнала и посчитать сколько архивных номеров (с помощью грантов, благих намерений, закона об охране интеллектуальной собственности и такой-то матери) было оцифровано за 2019 год.

Угадаете? Ровно ноль. На сайте по-прежнему лежат лишь те три первых номера, которые уже лежали там в прошлом году.

Я понимаю, что выпускать толстый литературный журнал в наше время - ужасно трудно и нерентабельно. Однако, выбор между выпуском журнала и обнародованием его старых номеров — ложная дихотомия. Со стороны ситуация выглядит однозначно: новая эмиграция узурпировала творческое наследие белой эмиграции и второй волны и — уже восемь лет — сидит на нем как собака на сене.

Не знаю насчет М.М. Карповича, но второй редактор журнала Р.Б. Гуль — если бы узнал, что собственная редакция всеми силами саботирует широкое распространение журнала — выразился бы по этому поводу исключительно непечатно.

Update 08.01.2020: Редакция "Нового Журнала" буквально в последнюю неделю прошлого года выложила на сайт около 30 оцифрованных номеров, чем нанесла тяжелый удар по моей едва начавшейся карьере Кассандры.

Это, разумеется, не отменяет несправедливость и надуманность прежних претензий редактора НЖ к библиотеке Вторая Литература, но все же редакцию стоит поблагодарить за то, что они сделали этот первый шаг по возвращению творческого наследия первой и второй эмиграции широкому читателю.

Спасибо!
l

горы и долы барона фон тизенгаузена


Было безумно трудно идти — подымались, сидели в снегу, падали на него, отдыхали.
Кажется, мы истратили весь наличный запас своих сил.
Пульс учащенно бился. Мы дышали, как хорошо загнанные собаки. Не хватает кислороду. Стараешься как можно больше проглотить воздуху и скорее с силой выбросить его, чтобы получить еще такую же порцию. Мелькает мысль, что при таких частых и глубоких затяжках можно очень легко заполучить воспаление легких. С досадой отгоняешь подобные мысли, как совершенно не нужные и крайне несвоевременные. Во рту пересохло. Лимоны истреблены.
Еще 20—30 метров до вершины. Предательские тучи, наподобие легкого тумана, начинают окутывать нас...
Вдали отрывистые, бесформенные лохмотья облаков представляют уже сплошную темно-серую массу. Начинает порошить мелкий снег.
Вершина уже ясно видна — физически ощутима.
Еще один последний порыв — и мы чувствуем, что наш тернистый путь закончен.


Благодаря современной републикации мы знаем, какие чувства владели Николаем Тизенгаузеном (1896 - 1971) при покорении Эльбруса в 1929 году, каким маршрутом шла их группа и даже видим его самого (второй справа) на вершине. Впереди его ждала активная работа в обществе пролетарского туризма и экскурсий (ОПТЭ), арест, смерть малолетнего сына, служба бургомистром в оккупированном немцами Ростове, бегство на Запад, унизительное существование в качестве дипи, переезд в Америку и - в последние годы - короткая слава мемуариста.

Ниже публикуются выдержки из его автобиографии, напечатанные в "Новом Журнале" посмертно, и материалы из его дела в IRO, фактически тоже представляющие собой автобиографию.

I. Я родился в военной семье. Мой отец был генерал-майор, служил в гвардейской артиллерии. Дед — тоже генерал, артиллерист. Отец кончил две Академии: Генерального Штаба и Николаевскую Военно-​Инженерную. Работал, как инженер Военного Министерства по проектировке и строительству военно-стратегических ж. д. в России. Его два последних проекта — Белорусская ж. д., и Черноморская. Отец умер в 1912 году. По его готовым проектам большевики построили эти дороги.

Мы жили в СПБурге, на Фонтанке, около Летнего Сада. У нас была большая квартира в бель-этаже, из 20 комнат. Жили мы очень широко, имея гувернанток (француженку и немку) и большой штат прислуги. Отец с мамой часто ездили заграницу — в Париж, Лондон, Вену, на курорты. Дети жили в имениях: бабушки — на Волге и Крыму, дедушек — в Прибалтике и Финляндии и т. д. Мы не были богатыми людьми. Вернее, были "со средствами".

Из детских моих воспоминаний особенно запомнилась колоритная фигура моей бабушки. Она происходила из знатного боярского рода, была богата, ненавидела иностранцев, из титулов признавала только княжеский, "как истинно русский", была своенравна и глубоко религиозна. К нам, детям, относилась строго, требовала воспитания чуть не по "Домострою", но имела прекрасное, любвеобильное сердце.

Несколько слов об имениях, об этих сказочных уголках, вычеркнутых навсегда из жизни. В имение дедушки — надо было ехать по ж. дороге до полустанка "Тизенгаузен". Был такой полустанок! Дальше на лошадях, верст 20-25. Имение было старинное, большое, барское, с колоннами в Екатериненском стиле. Барский дом был построен на подобие буквы "П". Дом был деревянный, но имел большой мраморный бассейн для купанья, где подогревалась вода. Около дома были конюшни с верховыми и выездными лошадьми, каретный сарай, в котором находились два ландо, две кареты (допотопных, мы в них не ездили) и всякие коляски и таратайки. Были там свои коровы, какой-то скот, чудесный фруктовый сад и заросли ягод. Перед домом (в котором ходили привидения!) был большой английский парк, главная аллея которого вела к большому, очень красивому, с прозрачной водой, озеру. На берегу была пристань и купальня.

У моих родителей было пятеро детей: трое мальчиков и две девочки.
Я родился в Варшаве, в Саксонском Дворце, где у отца была казенная квартира. Наша квартира примыкала к запечатанным комнатам дворца, в котором ходило привидение под видом "Белой Дамы". Отец видел эту Белую Даму и много рассказывал нам, детям, об этом. Это интересная история, связанная с реальной исторической действительностью.

Из Варшавы мы переехали в СПБ, где проживали вплоть до начала 1919-го года.
Началась война 1914 года. К концу ее — один из братьев был уже ротмистром, другой поручиком, оба имели боевые награды, ордена, были представлены к следующим чинам. Старший брат имел георгиевское оружие.

В 1917 году на фронте была уже полнейшая разруха. Вернувшись в Петербург, братья были через несколько месяцев арестованы и расстреляны ВЧК. Старший брат сидел в одной из камер Трубецкого Бастиона вместе с Павлом Павловичем Коцебу, его приятелем. Только здесь в Америке, я узнал подробности о том, что тогда творилось в застенках крепости. П. П. рассказал мне (мы с женой были у него в Нью-Йорке), что каждую ночь выводили арестованных во двор, строили в линейку. Приходил какой-то пьяный матрос, который, по своему настроению, отсчитывал каждого пятого или десятого (как ему вздумается). Этих отобранных совершенно случайно — расстреливали сейчас-же на месте. Помочь братьям я не мог. Я и мама обходили все учреждения, но никто ничего не мог сделать. Был я и в знаменитой чрезвычайке. Меня приняли в кабинете, где развалившись в кресле и положив ногу на стол, сидел какой-то солдат. Этот хам, лузгая семечки и поплевывая в сторону, спросил: "А хто ваши братья были?" Я ответил: "Офицеры". Он усмехнулся и ответил: "Давно поставлены к стенке". Затем, начал снова лузгать семечки, показывая мне рукой на дверь.

Вскоре я начал кочевую жизнь, так как знал, что долго в одном и том-же городе, мне оставаться было опасно. Более десяти лет я провел в странствованиях, по просторам Российским. Побывал в Сибири — в Омске, Златоусте, на Волге — в Мелекесе, Симбирске, Самаре, на Украйне — в Харькове, Киеве, наконец перебрался на Кавказ, где казалось, все старое было позабыто и можно было начать спокойную жизнь. Обосновался в Ростове.

Все время меня безумно тянуло в Петербург. В 1923 году я сделал попытку, поехал. Петербург встретил меня неприветливо. Приехал я нищим, оборванцем, уставшим от жизни, не видящим проблеска впереди. Все было потеряно — семья, друзья, знакомые. Со ступенек Николаевского вокзала, вышел я на Невский, прошел к Зимнему Дворцу, обошел набережные, прошел на Фонтанку, с тоской смертельной посмотрел на загаженный дом, в котором прожил много счастливых дней. Затем вернулся к Исаакиевскому собору. Все, казалось, было на месте. Только город был мертв. Стекла в окнах были выбиты, магазины закрыты и заколочены досками, людей на улицах было мало. Всюду пестрели революционные плакаты, с развевающимися красными знаменами. Дома выцвели и полиняли. Церкви и соборы закрыты. Я ночевал, т. е. спал на скамейке Александровского сада. Была осень, еще не было холодно. По ночам подолгу смотрел на величественный Исаакиевский собор, вспоминая свою прошлую жизнь.

Еще одна сценка из моей жизни. Дело было в Киеве. Я не мог найти ночлега. Шел проливной дождь и некуда было укрыться. Пробегая мимо одного дома, я услышал как кто-то играет на рояле. Я сам учился на рояле, когда-то у проф. Николаева, в СПБ. Я не мог пройти мимо. Остановился и простоял наверное часа два. Кто-то играл один из любимых мною ноктюрнов Шопена, затем 3-ью балладу, которую я сам играл. Я стоял как зачарованный. Промок, как говорят, до костей.

Моя первая оседлая работа нашлась в Ростове на Дону. Это был 1929 год. Я устроился работать, как альпинист, в Северо-Кавказском управлении. В этой области я ровно ничего не понимал. Но также ничего не понимали люди, сидевшие в этом управлении. Я быстро освоил это дело, мне помогли в этом иностранные альпинисты, приезжавшие на Кавказ. И влюбился я в альпинизм, "как мальчик, полный страсти юной" (простите, за искажение текста). Работа моя была в ледниках, в горах, далеко от "утех социалистического строительства". Я побывал на Эльбрусе — 4 раза, на Казбеке — 15 раз, при чем один раз зимой. Это увлекательнейший спорт, полный поэзии и отрешенности человека от жизни. Альпинизму я обязан жизнью, ибо не будь его я погиб бы в застенках НКВД.

В Ростове я женился на чудесной девушке и был совсем счастлив. Однако, наступил 1937 год. Я знал, предчувствовал, что меня арестуют. За мной следили. Наконец, совершилось, то, что должно было случиться.

Я просидел 3 года в разных тюрьмах, в том числе и в Московском Политическом Изоляторе. Я не хочу писать каким издевательствам и пыткам подвергался я. Перед самой войной меня выпустили. Узнал трагические подробности того, что случилось с моей семьей. Прежде всего, мою жену выгнали с работы, прогнали с квартиры, лишили карточек, по которым выдавались продукты. Все бывшие наши знакомые отвернулись от нее: боялись иметь знакомство с женой врага народа. Мой единственный сын — умер от голода. Это было страшное время. Затем наступила война. Меня мобилизовали и отправили (как я после узнал об этом) в штрафной батальон. Нас направили сначала в Новочеркасск, а затем мы переходили вдоль берега Дона, строя там укрепления. Нам не дали оружия. Ночевали мы в казачьих станицах. Во всех хатах стояли иконы, перед которыми теплились свечки. Ждали прихода Гитлера, который — все думали так — освободит Россию от коммунизма. Я бы мог рассказать массу интереснейших фактов из того времени. Я заболел очень неприятной болезнью, которая называлась "туляремией". Мой командир отвез меня в Ростов, где я встретил жену. Через некоторое время Ростов был занят немцами. Мы бежали с женой (мне это было не особенно трудно, с моей балтийской фамилией) и пробрались в Вену, затем переехали в большой католический монастырь. Там мы нашли приют и спокойствие. Там прожили мы почти до окончания войны. Когда красные подошли к Австрии, мы бежали дальше в Баварию. Там мы жили до прихода американцев. Попали в лагеря ДП Розэнхейм, а оттуда через Мюнхен — в США.

Collapse )