January 12th, 2020

l

тайна александра коваленки (III)

Часть первая.
Часть вторая.

Ю. Сречинский. ТАЙНА АЛЕКСАНДРА КОВАЛЕНКИ (статья третья, НРС, 18 января 1970 г.)

Приношу искреннюю благодарность читателям, которые оказали мне доверие и сообщили то, что знали об Александре Коваленке, его магазине и его делах. Особую благодарность приношу тем из них, которые проявили незаурядное терпение, отвечая на мои вопросы — вопросы эти могли им нередко казаться, выражаясь учтиво, вздорными. Это сотрудничество принесло плоды: "тайна Александра Коваленки" соприкоснулась с тайной Николая Февра, вернее, с тайной смерти этого безвременно погибшего талантливого журналиста и писателя.
Кое-что новое стало известно о "бароне". Но эту тему я пока отодвину в сторону и очередную статью посвящу изложению тех обстоятельств и фактов, которые позволяют протянуть пока еще не ясную нить от киевского комиссионного магазина советского подпольщика к столице Аргентины, где при загадочных обстоятельствах скоропостижно скончался эмигрант-журналист из Югославии, до последнего дня своей жизни убежденный враг большевицкой системы.
* * *
Я не знаю, родился ли Николай Февр в Киеве, но Киев он называет в своей книге "Солнце восходит на западе" — "самым дорогим, самым родным и самым красивым городом". Россию он покинул 20 января 1920 года. В то время он был кадетом Киевского Владимирского корпуса и имел двенадцать с половиной лет от роду.
Судьба забросила его в "недра Боснии", где он закончил среднее образование. Затем, в 1927 году, переезд в Белград, "где, — пишет Н. Февр, — прошли четырнадцать лет моей жизни, где я был мостильщиком улиц и студентом, рабочим на фабрике и журналистом, грузчиком в речном порту и автором пьес, шедших на сцене государственных театров".
"Начало войны Германии против Советского Союза застало меня в столице Югославии, Белграде, где я находился в то время на положении профессионального журналиста и русского эмигранта".
Н. Февр утверждает, что у него "не было нарочито предвзятого отношения ни к большевизму, ни к национал-социализму". Он их не знал. Но "когда я вблизи познакомился и с одним, и с другим, — продолжает Февр, — я одинаково искренне пожелал, чтобы в вихре наступивших событий нашли свою могилу и большевизм, и национал-социализм".
Это отсутствие у себя предвзятости по отношению к большевизму Н. Февр обьясняет тем, что большевизм ничего дурного ему не сделал. Позже наступили "жестокие джеклондоновские годы", "жестокий поединок с жизнью за право занять в ней какое-то место". А это "мало способствовало вдумчивому освоению того, что произошло на моей родине".
Тех. кто выехали из России детьми и сформировались уже на чужбине, Февр делит на три группы: 1) те, кто сознательно пошли на денационализацию ("группа, к чести моего поколения, самая малочисленная"); 2) вторая группа "двинулись по проторенным политическим тропам ... и варилась в эмигрантском соку"; 3) "третья, самая многочисленная, группа состояла из тех. кто не забыл, что он русский, но не пристал ни к одной из эмигрантских группировок, не веря чужому опыту". "Представители этой группы росли какими-то дичками на пестром эмигрантской поле, бессознательно ожидая какого-то своего момента, когда они сами, без посторонней помощи, смогут занять ту или иную позицию к происходящему на их родине". К этой последней группе и причислял себя Н. Февр.
22 июня 1941 года Н. Февр "почувствовал, что вот теперь наступил тот момент, когда можно каким-то путем пробраться на родину и, наконец, самому убедиться в том, что с ней произошло за эти долгие и смутные годы" — чувство хорошо знакомое почти всем его эмигрантским сверстникам.
Вскоре после начала войны Н. Февр получил от редакции берлинского "Нового Слова" предложение стать ее сотрудником и в конце августа того же года сел в поезд, идущий в Берлин. Позади остался Белград. "В этом солнечном и пыльном городе, простоватом и грубоватом, веселом и жизнерадостном, вместе с запахом барж, груженных сливами, типографской краски, машинного масла и затхлых университетских аудиторий. я впитал в себя и тот крепкий и свежий дух здравого смысла и независимого мышления, которым отличался и этот город, и народ, выстроивший его".
Collapse )
l

тайна александра коваленки (IV)

Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.

О Коваленке, его подпольной организации, комиссионном магазине, о Н. Февре и его пребывании в Киеве я получил довольно много дополнительных сведений из разных источников. Один из моих корреспондентов, назовем его А., попал в Киев через несколько дней после занятия его немецкими войсками. Он работал для "Организации Тодт" в одном из ее строительных предприятий. И технический персонал, и рабочие были размещены неподалеку от Киева в самых примитивных условиях — ни кроватей, ни одеял, ни теплой одежды. Наступали холода. Администрация получила разрешение изъять нужные вещи из брошенных квартир, принадлежавших ушедшим с большевиками. Теперь эти квартиры были взяты на учет и опечатаны немцами.
В начале октября 1941 года, еще до пожара города, он вместе с несколькими рабочими приехал на грузовике в Киев. Ему были даны несколько адресов опечатанных квартир и "мандат" на изъятие нужных вещей. Первый дом находился около Александровской гимназии. Квартира была богатая. Ковры, прекрасная мебель, картины. Брали только то, что действительно было нужно. О возможности поживиться как-то даже не подумали. К концу операции к дому подъехал газик с двумя людьми. Они поднялись по лестнице и вошли в квартиру, из которой выходили А. и его рабочие. Каменные, мертвые лица, определяет их он. Первой мыслью было спросить, что им здесь нужно. Но сразу же подумал — зачем? Какое мне дело?
То же повторилось, когда позже А. выходил из дома в Липках, известного до революции, как дом Гинзбурга. Около дома стоял тот же газик и те же двое повстречались у входа. Как будто им был известен наш маршрут и они следовали за нами по пятам.
В декабре наступили настоящие холода. Необходимо было купить ("достать") валенки. Около 15-го А. получил отпуск в Киев, Его сослуживец, по фамилии Пичакчи, русский из Белграда, поручил ему передать письмо Лиде, с которой он недавно познакомился. Лида и ее мать Клавдии Федоровна (фамилии он не помнит) жили на Садовой улице. Первым делом он отправился к Лиде. Бедный домик и явная, ничем не прикрытая нищета. Семья интеллигентная. Лида — бывшая студентка Медицинского института. Картина нищеты и беспомощность двух женщин так подействовали на еще не успевшее очерстветь сердце А., что он сейчас же пошел и получил причитающееся ему по отпускному свидетельству продукты и принес их своим новым знакомым.
В тот же день он спросил, как и где можно найти в Киеве валенки. Клавдия Федоровна ответила, что работает в комиссионном магазине Коваленки, и там иногда бывают на продажу и валенки. На следующий день он пошел в магазин Коваленки. И первый, кого он увидел, был один из двух типов с газика. Узнал ли он его, А. не знает. Если и узнал, то не подал виду.
Collapse )