Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

пять пародий-4


В пародии на Полину Барскову я попытался разделаться с истерически близкой мне темой бродскизма в современной поэзии.

                      "Погиб поэт. Точнее он подох.
                       Каким на вкус его последний вдох
                       Был, мы не знаем. И гадать постыдно.
                       Возможно как брусничное повидло.
                       Возможно как распаренный горох.
                                  Он так хотел ни жизни, ни конца.
                                  Он сам хотел ни деток, ни отца.
                                  Всё повторенье, продолженье, масса.
                                  И мы, ему курившие гашиш,
                                  Небытие, какой-то супершиш,
                                  На смену золоту пришедшая пластмасса.
                       Его на Остров Мертвых повезут.
                       В волнах мерцают сперма и мазут.
                       Вокруг агонизируют палаццо.
                       Дрожит в гондоле юная вдова,
                       На ней дрожат шелка и кружева,
                       И гондольер смекает: вот так цаца!
                                  Он так хотел ни слякоти, ни слов,
                                  Ни равнодушной Родины послов,
                                  Но главное рифмованных истерик.
                                  Его желанья... что они для нас.
                                  И мы чего-то захотим в свой час,
                                  Когда покинем свой песчаный берег.
                       Но дело в том, что мы уйдем навек,
                       А он ушел, как прошлогодний снег,
                       Который жив и летом, и весною:
                       В реке и в луже, в молнии, в грозе
                       И в утренней прозрачной стрекозе
                       Он горькою вернется новизною.
                                  Он так хотел. Так все-таки хотел!
                                  Пока еще в изгибах наших тел
                                  Живут высокомерные желанья,
                                  Он жив, он жизнь, он суета и хлам.
                                  А значит, он смирение, и Храм,
                                  Цветущий на обломках мирозданья.
                       Что смерть ему? Всего лишь новый взлет!
                       Кому теперь и что теперь поет
                       Его крикливый смех, гортанный голос?
                       Такие ведь не умирают, нет.
                       Они выходят, выключая свет.
                       А в темноте расти не может колос.
                                  Он остается, белый и слепой,
                                  Раздавлен непонятною судьбой,
                                  В свое молчанье погружен до срока.
                                  И что ему какие-то слова,
                                  И что ему прелестная вдова,
                                  И что ему бессмертие пророка?"
                                  (П. Барскова)


Погиб поэт. Точнее, он подох.
Нет, окочурился. Да нет же, двинул кони.
И чувствуют холодные ладони,
Упав на грудь, его последний вздох.
И юная жена дрожит в гондоле.
            Он так хотел ни жизни, ни конца,
            Он сам хотел ни смерти, ни яйца,
            Которая в котором на котором.
            И мы, давно вкурившие за ним
            Понятья "имярек" и "аноним",
            Нимало не гнушаемся повтором
Приёмов, ритма, образов, идей,
Не крановщиц, так попросту блядей.
Вокруг полонезирует Огинский.
Венецию качает на волнах,
Мерцает мрачно сперма на штанах
У гондольера. Чей-то голос низкий
            Поёт о том, кто этого хотел.
            И выпуклость пока что наших тел
            Заточена под вогнутость не наших.
            А значит, он воистину везде,
            В езде, узде, звезде и борозде,
            В дымке "Дымка", в стакане с простоквашей,
В оркестре, голосящем ре-минор,
В Полине, Серхе, Игоре, Линор,
В желтеющей со временем газетке.
Но каждый Божьей милостью поэт
Уходит, выключая газ и свет
И вынимая штепсель из розетки.
            Тем самым, обесточенные им,
            Мы эпигонным штабелем лежим
            В тенётах тьмы, которая обрыдла.
            Не видим мы, хорош наш стих иль плох,
            Ведь нам он что брусничное повидло,
            А прочим как распаренный горох.

Не понравилось мне тогда стихотворение Полины, и пародия вышла довольно злая. Она однако очень спокойно на нее отреагировала, чему я был рад, потому что к тому времени прочитал книжку "Эвридей и Орфика", и полюбил многие ее стихи. Потом мы даже сделали интервью для "Королей и капусты", по-моему, довольно неплохое.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments