Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

дневник коллаборантки (5)


предыдущая часть

31.01.42 Событий никаких, если не считать того, что число умирающих возрастает с каждым днем. Но мы все к этому привыкли, и это не считается событием. Попробую обрисовать наше существование с птичьего полета. На кровати лежит распухший мужчина. Если поднимет колени, то за животом не увидит. Лицо всё заросло. Глаза неестественно блестят. На диване, напротив, лежит такая же распухшая женщина. Только без бороды. Говорят очень слабыми голосами. Всегда на одну и ту же тему: какова будет жизнь, когда немцы победят, война кончится и большевиков разгонят. Имеется уже совершенно разработанный план устройства государства, программы народного образования; землеустройства и социальной помощи. .Вообще предусмотрены все случаи жизни.

Горит коптилка в лучшем случае. Чаще освещаются печкой. За стенами — разрушенный город. Свистят снаряды. Некоторые падают во дворе. Иногда вылетают все стекла, и тогда приходится вставать и затыкать окна тряпками и картонками. Если нужно встать и пойти в темную и холодную кухню «по нужде», человек терпит елико возможно, потому что встать — это большой и тяжелый труд. И над .всем этим — беспрерывное, сверлящее чувство голода. Того голода, который разрывает внутренности и от которого можно начать выть и биться. И непрерывно мозг сверлит одна мысль: где и как достать еды? И вот как-то в один из таких вечеров я спросила всех наших: М. Ф., Витю, Колю: «А что, ребята, если бы сейчас пришел к нам какой-нибудь добрый волшебник и предложил бы нам перенестись в советский тыл. И там была бы довоенная жизнь, и белый хлеб, и молоко, и табак, и всё прочее. Или оказал бы, что мы до конца дней наших будем жить вот так, как сейчас. Что бы вы выбрали». И все в один голос, еще я не .успела докончить фразы, сказали: оставаться так, как сейчас. Ну, мы с Колей понятно. Мы всё предпочтем советской власти. А вот Витя, воспитанник этой самой власти. Я спросила у него — почему? Очень спутанно и сбивчиво он смог все-таки дать понять, что там, в прежней жизни, не было никаких надежд, а теперь он видит надежду на лучшее. А М. Ф., которой при советской власти уж не было совсем-то плохо жить? Она просто обругала меня, чтобы я не приставала с глупостями. «Всякому понятно, почему »

Может быть я выживу, и этот дневник уцелеет. И, вероятно, я сама буду читать эти строки с сомнением и недоверием. Но было всё именно так, как я сейчас записала. Мы предпочитаем все ужасы жизни на фронте без большевиков мирной жизни с ними. Может быть потому, что в глубине сознания мы верим в нашу звезду. Верим в будущее освобождение. И уж очень хочется дождаться времени, когда можно будет работать во весь дух. А работы будет очень много. И работники будут нужны. И еще поддерживает мстительное желание посмотреть на конец «самого свободного строя в мире» Испытать радость, при мысли о которой дух захватывает. Только страшно, что резать будут много и, как всегда, не тех, кого надо. Зарежут и нас, вероятно.

02.02.42 Работать в бане всё труднее. Уже просто не под силу закладывать котел. Теперь я часто в своей камере сижу и плачу от физического бессилия. А таскать наверх корзины с обмундированием! Что это за мука! Хотя бы весна скорее. Тогда хоть трава будет. Мы уже почти не говорим друг с другом. Тяжело. И страшно, что кто- нибудь из нас скажет: больше терпеть не могу. Если человек начинает думать, что он не может, — он в самом деле перестанет мочь. Его уже не спасти.

03.02.42 Сегодня я ходила в Управу и устроила интригу против Коли. Ему необходимо какое-то дело. Я договорилась с городским головой, что он достанет ему разрешение на посещение пустых домов и на розыск там книг. У нас в Царском Селе было много частных библиотек, оставшихся еще со времени революции. Теперь никому книги не нужны, и они пропадают. Говорят, что немцы собирают и вывозят книги в Германию. У нас пока этого нет. И .может быть нам удастся спрятать и сохранить хотя бы часть самых ценных книг.

04.02.42 Сегодня Коля получил соответствующую бумажку. Страшно увлечен этим делом. Когда голова заговорил с комендантом о такой бумажке, тот сначала не поверил, что это в самом деле книги. Думая, что книги просто предлог для узаконения грабежа пустых квартир. Когда же его уверили, что это в самом деле книги, то он шопотом спросил: а он не опасный, этот ваш профессор? И на недоумение разъяснил: «Разве вы не понимаете, что он сумасшедший? Но, повидимому, безобидный». Между прочим, немцы очень любят чины и звания. Они наградили Николая званием профессора к его великой ярости. И теперь он никак не может избавиться от этого чина. И как только кто-нибудь его так называет, он выходит из себя. Но не профессору немцы не давали бы писать работ по истории бани, а. значит, не дали бы супа. Не профессор никогда бы не получил разрешения на сбор книг. Немцы, каких мы здесь видим, производят впечатление совершенно неинтеллигентных и во многих случаях диких. Наши военкомы, конечно, никогда не зачислили бы чудаковатого профессора в сумасшедшие только потому, что он не грабит .квартир, а собирает книги для общего пользования. И обязательно помогли бы ему в этом деле, чем только могли. А для этих гетевско-кантовских душ — всё, что бескорыстно, — непонятно и пахнет клиникой для душевнобольных. Воспитание у фашистов и большевиков дается, повидимому, одинаковое, но разница в народе. Наших воспитывали в большевистских принципах 20 лет — и всё же не могли у них вытравить подлинного уважения к настоящим культурным ценностям и их носителям. А там фашисты у власти какой-то десяток лет — и такие блестящие результаты. Вероятно, Коля прав, когда говорит, что вся Европа охотно примет коммунизм, и единственный народ, который с ним борется, — русский. Я всегда с ним спорила. Уж очень наш народ казался мне диким и некультурным. Теперь же мне всё яснее становится разница между культурой и цивилизацией . Немцы цивилизованы, но некультурны. Наши дики, не воспитаны и пр. но искра Духа Божия, конечно же в нашем наряде гораздо ярче горит, чем у европейцев. Конечно, и среди немцев есть ЛЮДИ, но все же ШПАНЫ больше.

06.02.42 Коля страстно увлечен своим новым занятием. Надо видеть эту фигуру. Заросший, еле передвигающий ноги, с маленькими саночками и со стопочкой книг. Много-то он увезти не может. И бродит такой призрак культуры по Царскому Селу, по пустым, мертвым улицам, среди развалин, под обстрелами. Бродит и приятно улыбается, если удается найти что-нибудь ценное, и огорченно вздыхает, если нападет на следы хорошей, но погибшей библиотеки.
Особенно он огорчен тем, что погибла библиотека Разумника Васильевича. Она находилась в его квартире, на территории нашего санатория. Сейчас этот район совершенно недоступен для гражданского населения. А там было собрано несколько тысяч томов и всё уникумы. Солдаты рвут и топчут и топят печки ими. А там была его переписка с такими поэтами, как Вячеслав Иванов. Белый, Блок, и прочими символистами и всеми акмеистами. Несколько раз умоляли немцев из этого дурацкого СД вывезти все эти сокровища. Всякий раз обещали и ничего не сделали И теперь всё это пропало. Ничего не осталось. Вот тебе и Гёте с Шиллером! И сколько «и вдалбливали в кх телячьи головы, что эта библиотека, кроме своего культурного значения, имеет также и огромную материалъную ценность и что хозяин отступается от своих прав на нее, только бы она не погибла, а была бы где-то в сохранности. — ничего не помогло! Вот если им сказать, что в таком-то месте имеется меховое пальто или еще что-нибудь в том же роде, найдутся и средства для перевоза, и храбрецы. В каком бы опасном месте это ни было. Нет, наши военкомы гораздо понятливее на такие вещи.

08. 02.42 Очень мне сегодня печально. Проводили нашего Витю. Решил как-нибудь пробраться к себе в Торжок. Отправился с партией эвакуируемых. Что-то нет у нас теперь доверия к этим эвакуациям. Официально всё звучит чрезвычайно благородно, а вот слухи пробиваются даже и к нам, совершенно оторванным от мира, как будто эвакуируют, в Германию на самые тяжелые работы . И что к русским там относятся, как к «унтерменшам». Здесь этого не чувствуется. Есть военная жестокость, есть превосходство завоевателей, но «унтерменшей» не замечаем. А слухи держатся весьма упорно. Если и половина того, что рассказывают, — правда, то приходит невольно мысль, что, может бьпъ, русскому народу и в самом деле нет спасения за какие-то его особые грехи. Витя, уходя от нас, плакал. Говорил, что мы ему гораздо ближе, чем его родные отец и мать. Нужно было видеть его радость и заботу о тех маленьких подарках, которые мы ему сделали. Краски, книжка Диккенса, готовальня. Всё неоценимые сокровища для советского мальчика в 16 лет.

09.02.42 Всё упорнее идет шепоток, что союзники, американцы и англичане, оказывают громадную помощь большевикам, и что немцы скоро приостановят свое победоносное шествие по России. Мы здесь ничего толком не знаем. Немецким сообщениям начинаем так же мало верить, как и большевистским. Уж очень много общего у этих господ. По их сведениям, они всё .продвигаются вперед. Но почему же здесь, у нас, они остановились и ни с места? Давно пора занять Ленинград. Говорят, что они решили не тратить сил на бои и хотят выморить его дочиста.

11.02.42 Город вымирает. Улицы совершенно пусты. По утрам ходить по некоторым улицам просто невозможно. Возят по ним трупы. А по другим ходить запрещено по каким-то, военным соображениям. И вот каждое утро получаешь этакую моральную зарядку — 3 или 4 подводы, груженные, как попало, совершенно голыми трупами. И это не какие-то отвлеченные трупы, а твои знакомые и соседи. И всякий раз спрашиваешь себя: не повезут ли завтра и меня таким же образом, или, еще хуже, Колю? Никогда до этого времени мы не были так близки друг к другу, как теперь. А пережить нам пришлось немало всякого меду. Сейчас же с необычайной остротой чувствуется наше полное одиночество в этом мире. Во всем этом ужасном и кровавом мире Иногда кажется, что людей совсем нет, а только звериные рожи и жалкие, полураздавленные рабы. Где же знаменитое человечество? Или правы были наши студенты на Истфаке, когда перефразировали древнее: хомо хомини лупит-ест? Ну, хоть бы кого- нибудь из своих увидеть и отвести немножко душу. Где-то теперь Аня и Илья, и Ната, и Миша, и все, о ком ни говорить, ни думать теперь нельзя. Иванова-Разумника видим очень редко. И они, кажется, дошли уже -до предела.

15.02.42 Нечего было записывать. Всё одно и то же и всё становится безнадежнее. Но мы не поддаемся этой безнадежности. Наша должна взять. А вот сегодня могу записать два радостных события. Во-первых, познакомились со священником, который провел 10 лет в концлагере. Был выпущен перед самой войной и уже во время нее пробрался в Царское к своей матушке. Бредит новой церковной жизнью. Роль прихода ставит на очень большую высоту. Вот таких-то нам и надо! Не сдающихся! Пережил же 10 лет концлагеря и всё же хочет работать на пользу народа. Если бы во главе 'прихода стал бы настоящий священник, то он смог бы сделать очень много. Не с немецкими кралечками, а с настоящей молодежью, которая рвется к церкви и к религиозной жизни. Это я знаю наверное из разговоров с вовннопленньтми в бане. Люди умирают от голода, вшей, тифа, жестокого и подлого обращения с ними как немцев, так и тех русских, которые стоят у власти над ними, — и всё же у них достаточно духовных сил для того, чтобы отдаваться мыслям о Боге и религии.

Второе событие: к нам пришел некий развязный молодой человек по имени Громан. Сын русского генерала Громана. Теперь немец. Служит в немецкой армии. Прекрасно говорит по-русски. Он от кого- то слыхал, что мы продаем ковер. Обещает привезти три пуда муки, хлеба, сахару, жиру, табаку и чего-то еще. Соврет или нет? Ковер хотел забрать сейчас же, но я не дала. Сказала, что сначала плата. А плата такая, что не верится. Хоть бы часть привез. Если этот трюк пройдет полностью, то мы должны молиться за нашего повара до скончания дней. Если бы не"он, я бы не смогла пойти перебрать дрова и не нашла бы ковра.

22.02.42 Громан не ехал, и мы почти помешались, ожидая его. И то теряли надежду, то опять ее находили. Начинали серьезно опасаться за наши умственные способности. Наконец, первая партия муки, а главное хлеба приехала. Ковер взяли. А хлеб какой! Настоящий, ржаной, большой. Не солдатские кирпичики немецкого производства. И уж не наш пайковый, с опилками. Мы просто места не находим от счастья. А мука тоже — чистая, ржаная. Неужели же он и остальное привезет? Не верится.

В городе объявлена эвакуация фольксдойчей. Всех, кто хочет, записывают в фольксдойчи и отправляют. Повидимому, командование решило под этим предлогом разгрузить город. Ивановы, Петровы, Нечипуренки идут за фольксдойчей. У М.Ф. муж был из Вильно, и мы решили тоже попробовать выехать фольксдойчами. Ивановы-Разумники тоже решили выехать. Итти надо в СД к какому-то Пайхелю, о котором ходит слава, что это самый страшный из всех следователей СД. Просто зверь! Бьет всех допрашиваемых немилосердно. Но так как мы никакого преступления не совершили и совершать не собираемся, то мне и не страшно, и завтра потопаем с М.Ф.

23.02.42 Были в СД и ничего не вышло кроме весьма странного анекдота. Оказывается, страшный Пайхель - это наш «Крошка». У нас у обоих ноги отнялись, и языки прилипли, когда нас ввели в кабинет и указали страшного Пайхеля. - Сидит наш «Крошка» и приятно нам улыбается. Я даже еще раз спросила: «Вы Пайхель?». И он нас не пропустил. Весьма любезно, но категорически. Совершенно откровенно сделал вид, что смотрит какие-то приказы в каких-то папках, и сообщил нам, что мы не подходим. Я впала в такую ярость и отчаяние, что онемела и даже не поругалась с ним. Наговорила бы, конечно, много такого, чего совсем не полагается говорить «самому страшному следователю СД». А помочь, конечно, не помогло бы. М.Ф. говорит, что ничего она так не испугалась, как того. что я начну выяснять свои отношения с Пайхелем. Последняя надежда вырваться отсюда провалилась.

25.02.42 Уехали с фольксдойчами и Давыдовы. Единственный человек, который нами все-таки как-то помогал. Самое пикантное было, что когда жена Давыдова пришла к нам прощаться, то с нею был и «Крошка». Давыдов просил его о нас позаботиться. Я просила перевести. что все, что можно, герр Пайхель для нас уже сделал. Причем сказано это было весьма выразительно, и у него была очень смущенная рожа. И он что-то такое пробормотал, чего я не совсем поняла. а Давыдова мне не перевела. Во всей этой истории с «Крошкой» есть что-то неясное. Или он считает, что нас опасно выпускать за пределы фронта, и мы обречены здесь подохнуть или, вообще, я ничего не понимаю.

Иванова-Разумника вели на машину под руки. У него совсем плохо с желудком - голодный понос. Как он доедет! Везут их куда-то за 70 км в пересыльный лагерь. Разумники должны оттуда проехать в Литву, к его племяннику, у которого там имение. Если доедут, то какие они будут счастливые.

28.02.42 «Крошка» приходит к нам попрежнему, как ни в чем не бывало. Где у этих людей совесть запрятана. Пережили еще одно горькое разочарование. Больше я никаким людям, ни европейским, ни русским не верю раз и навсегда. А вот трудно мне поверить. что «Крошка» играет какую-то предательскую роль по отношению к нам.

Разочарование такое: о. Василий, на которого мы возлагали столько надежды насчет работы приходов, обновления религиозной жизни и пр., получил от немцев разрешение перебраться в Гатчину и ему был дан на этот случай грузовик. Нагрузив грузовик до предела барахлом, он отбыл. Причем машина и пропуск ему были даны с тем условием, что уже обратно ни под каким видом и ни на один день не приедет. И вот он все-таки приехал обратно еще раз и просил еще одну машину, так как на первой он не мог довести всех своих вещей. Ему свирепо и категорически отказали и потребовали, чтобы он, ка угодно, хоть пешком, но немедленно же покинул город. И вот он приходил к нам жаловаться на немцев, какие они нехорошие. При этом пренаивно рассказывал, что вся дорога до Гатчины по обеим сторонам покрыта трупами. И что бесконечное количество еле бредущих людей готовит новые кадры трупов. И как тяжело и жалко на это смотреть. Я его спросила, почему он никого из них не подвез до Гатчины на своем грузовике? Хотя бы женщину с двумя детьми, о которых он так патетично рассказывал. Страшно удивился. Машина была почти перегружена, и с ним был немецкий фельдфебель. Когда я ему сказала, что фельдфебелю он мог приказать остановиться и взять людей и что после этого приказа фельдфебель стал бы его уважать гораздо больше, то он был потрясен дерзостью моей мысли и кисло заявил. что хорошо мне говорить так, когда это было не со мной и вещи не мои. Я забыла все должное уважение к священнику и заявила, что если бы это было с нами, то мы выбросили бы часть вещей или даже все, а забрали столько людей, сколько возможно. И что католический или протестантский священник непременно бы так поступил. А он что-то еще говорит о религиозных реформах. В общем, поговорили! Ушел он обиженный.

Немцы тоже страшные барахольщики. Вот это уж совершенно непонятно. Ведь богачи по сравнению с нами. Один наш знакомый, молодой фельдфебель, прибежал к нам под огнем артиллерии через весь город, чтобы мы подписали ему счет, а котором сказано, что мы продали ему какие-то трикотажные детские вещи, которые он украл на городской фабричонке. Бумажное всё и очень низкого качества. И вещей-то этих было, даже по нашему советскому исчислению, на 5 или 6 рублей. Качество этих вещей таково, что не всякая советская хозяйка купила бы их в мирное время. А он это тряпье посылает домой в Германию. Вот те и Европа!
И все же, несмотря на нашу нищету, нас поражает низкое качество материала, в который одета немецкая армия. Холодные шинелишки, бумажное белье. Здесь они охотятся за кожухами и валенками. Снимают их с населения прямо на улице. Совершенно удивительно, что мы ухитрились продать наш кожух вовремя. Вообще наше представление о богатстве Европы, при столкновении с немцами, получило очень большие поправки. По сравнению с Советским Союзом они богаты, а если вспомнить царскую Россию — бедны и убоги. Говорят, это потому что ... война. Но обмундирование-то они готовили до войны. И потом, они же покорили почти всю Европу. И уж, конечно, они не стеснялись с Европой так же, как не стеснялись с нами... Вероятно, и вся Европа такая же. Как- то скучно становится жить, как подумаешь обо всем этом вплотную.

03.03.42 Вчера к нам пришла какая-то знакомая М. Ф. Простая женщина. Я ей дала кусок грамановского хлеба. Она благоговейно взяла его в руки, перекрестилась, поцеловала, как целуют икону, и только после этого стала есть. Ела и плакала. «Хлебушко-то какой. Наш, русский, не немецкий навоз с опилками. Хоть бы одним глазом посмотреть на нашу деревню». — «Да ведь вы же бежали из колхоза в город!» — «Да, бежала, думали мы, что освободители придут, жизнь новую, божескую, дадут. А они что делают, будь они прокляты! Всех бы передавила своими руками. Там свои мучат, да не издеваются так. А здесь всякая задрипанная сволочь в барина играет. Ну, ничего, только бы они помогли от тех избавиться, а уж этим-то мы наложим. Будут помнить ...» — Глас народа!!

05.03.42 Хлеб кончился, а Громан ничего больше не везет. Кончается и мука. Зря отдала я ковер. А у Коли он вымозжил какую-то старинную немецкую книжку и обещал дать за нее 100 немецких марок. И, конечно же, ничего не дал. Больше нет уже, кажется, абсолютно ничего, что удалось бы поменять. Что будет дальше, не знаем. Весна еще не скоро. Такой холодной зимы старожилы не помнят. Хорошо, что топлива сколько хочешь. Только его всё труднее пилить. Ни Коли, ни я не можем. Да и М. Ф. сильно сдает. Иногда помогают нам жильцы. Но все теперь берегут силы. Иногда украдкой, чтобы не видели другие 'солдаты, нам помогает Ваня-Дураня и Феликс, его приятель.

10.03.42 Баня поломалась и стала на ремонт. Говорят, что теперь - то уж наверное мы будем обслуживать немцев. Беднова в восторге. У нас заболели сыпным тифом две банщицы и один истопкик. Вероятно, дойдет очередь и до нас. Конечно, не перенесем. При нашей истощенности — это верный конец.

15.03.42 Вчера мы прибирали и вылизывали баню после ремонта. М. Ф. только что отошла в угол и стала мыть дверь, как снаряд попал на чердак, и ее всю засыпало известкой с потолка. Немного ушибло куском штукатурки. Невозможно ей, бедняжке, отмыть волосы от известки, так как нет ни кусочка и никакого мыла. Я украла всю соду из аптечки, пока Беднова флиртовала с немецким полицаем, пришедшим узнать, какие разрушения причинил снаряд. М. Ф. кое-как отмыли содой.

18.03.42 Начали работать с немцами. Это было бы совсем не трудно после военнопленных, если бы Беднова не пыталась устроить для немцев из бани публичный дом. Хорошо, что я сижу почти всё время в своей камере и не вижу всех безобразий. Иногда мне ее просто жалко становится, но чаще противно. И этот подхалимаж перед всяким немцем, только потому, что он — немец.

19.03.42 Вчера к нам назначили переводчика. Человек, изголодавшийся до предела. Получил он свой паёк переводчика, который значительно больше нашего. Сидит, всё время жуёт и шепчет: «я хочу кушать, я хочу кушать . . .» Без конца. Невозможно его оторвать ни на минуту от его хлеба. Разговариваем сами, как умеем, с немцами. Я потребовала от Бедновой, чтобы она его убрала куда-нибудь подальше от немецких глаз, потому что солдаты над ним издеваются, а он ничего не видит, только мажет ломти хлеба маргарином или кунстхонигом, жует и бормочет. Он, конечно, умрет, так как уже съел два хлеба из четырех, причитающихся ему в неделю, и хочет приняться за третий. Спрятали его к истопникам.

20.03.42 Ночью переводчик умер от заворота кишок.

25.03.42 Скоро пасха. Совершенно невозможно представить себе что-нибудь более печальное. Пайки растягиваем на 4 дня, остальные дни не едим буквально ничего.
02.04.42 Страстной Четверг. Ни в церковь, ни свечки.
05.04.42 Пасха. С утра не было ни крошки хлеба и вообще ничего... Мороз около 20 градусов
. Коля очень плох. Мне тоже что-то очень нездоровится. Грипп, вероятно. Все же мы с М. Ф. надели все свои лучшие тряпички и пошли в церковь. Мороз около 20 градусов. Служба была днем, в 10 часов утра. Кое- кто святил «куличи Что это было за жалкое зрелище! И ни одного яйца. После того как мы пришли домой, Коля с М. Ф. пошли за пайками. Управа даже не добилась (да и не добивалась) того, чтобы паек выдали в субботу, а не в Светлое Воскресение. Вчера я встретила помощника городского головы, который тащил на плечах мешок муки из СД, и спросила его, нельзя ли получить паёк в субботу. Он грубо заявил, что ничего нельзя поделать. А муку-то он получил за «помощь, оказанную русскому населению». Вот тебе и доцент! Интеллигент! Коммунист! Наши ушли за пайком, а я легла, потому что почувствовала себя совсем плохо. Знобит. Пришел Клопфен, которому мы дали променять наше последнее сокровище — палехский ларчик. Принес хлеб и маргарин. Мне до крика хотелось начать есть, а он все не уходил и не уходил. Наконец ушел, и я отрезала кусочек хлеба, но, к моему изумлению, есть не могла.
Противно. Растопила печку и сварила им хлебный суп с маргарином. Как они были рады, когда нашли уже готовую еду. Мне, слава Богу, совершенно не хочется есть. Чтобы не пугать Колю, я немного похлебала супу. Но было очень противно. Повидимому, я в самом деле больна. Хорошо, что по случаю 'Пасхи можно лежать и не вставать до среды. Температура 39,6.

08.04.42 Вызвали врача. У меня тиф. Завтра повезут в больницу.

10.04.42. Вчера я вышла из больницы. И сегодня уже была на .работе. Но работать не могла и пролежала всё время в предбаннике на диване. Боюсь, что снимут с пайка, а есть хочется до безумия.

12.04.42 Дали мне отпуск с сохранением пайка. На месяц. Писать еще очень трудно, но я должна записать всё, что для меня сделал Коля за время моей болезни. Как хорошо, что весна и солнышко! И я сижу во дворе целый день и греюсь. Только есть очень хочется. Коля ходил ко мне каждый день под окошко, так как к нам никого не пускали. Какой он был там несчастный, нельзя рассказать. Первые две недели я могла только приподниматься на постели и кивнуть головой. Без сознания была только сутки. Но страшная слабость, и апатия, - боли в ногах, и мои старые невралгические боли были столь невыносимы, что я вспоминаю это время с ужасом и отвращением. После кризиса остались только страшная слабость и голод. И голодный психоз. Ни о чем другом я не могла ни думать, нм говорить. И писала страшные записки Коле. И он, несчастный, отрывая от своего пайка, т. к. М. Ф. немедленно отделилась со своим пайком, приносил мне по три раза в день болтушку или что-либо другое, что ему удавалось достать. Один раз принес суп из кошки, раза два приносил жареных воробьев. Они ничего не имеют, кроме косточек, и очень горькие. Настоящая дичь. Мой паёк, конечно, у меня отобрали в больницу, как у всех больных, и получали мы из него едва ли половину. Остальное крали. Проживу я еще тысячу лет, никогда не забуду этой страшной, сгорбленной фигуры под окном. И его улыбки. Стоит под окном с горшочком болтушки и улыбается. Ничего не подчеркивало мне так безумия мира, в котором мы живем, как эта его улыбка. Но мой психоз затмевал весь мир. Если Коля приходил на несколько минут позже того срока, какой мне казался пределом ожидания, я впадала в ярость и писала ему гнуснейшие записки. — И рад-то он от меня избавиться, и хочет, чтобы я умерла, и прочие гадости. Так было всю первую неделю после кризиса. Теперь мне стыдно вспомнить. Сердце разрывается. И он всё это кротко выносил и продолжал свои ежедневные путешествия. Как-то им удалось, каким-то образом, достать три яйца, и одно из них они мне принесли. Все сестры и врачи сбежались смотреть на настоящее яйцо. А я, разбив его, .горько 'плакала, так как оно оказалось всмятку. Я была уверена, что оно крутое, и сладострастно мечтала, как я его 'разделю пополам и одну половинку съем сейчас же, а другую завтра утром с кусочком хлеба, какой нам полагается три раз в день. И вдруг — смятка! Это было настоящее горе для меня, и мне сейчас не смешно и не стыдно. Те мучения голодом, какие мы все перенесли после тифа, не поддаются никакому описанию. Нужно самому пережить что- либо подобное, чтобы понять. А мое бедное чучелко тоже было вконец расстроено. Наконец, меня выписали. И я дома, и не умерла, и получаю свой паек, и я с ним опять, и появилась молодая крапива. Нельзя описать то удовлетворение, какое вы получаете, поев болтушки с крапивой. Сытно и очень вкусно. Скоро появится лебеда, и ее можно прибавлять в муку и делать лепешки. Все-таки мы зиму выдержали. Может быть, выдержим и дальше. В городе осталось около двух с половиной тысяч человек. Остальные вымерли.

29.04.42 М. Ф. вот уже неделю нездоровится. Врач осмотрел ее в полутемноте и определила грипп, а я сегодня утром совершенна ясно увидела тифозные пятна. Она умоляет меня не говорить никому из врачей и не отправлять ее в больницу. Я обещала, хотя ухаживать за нею мне еще очень трудно. Я еще слаба. А Коля один теперь и по хозяйству, и за пайками, и дрова. И печку топит, и обед варит. Тиф имеет теперь какую-то очень странную, легкую форму.

01.05.42 По поводу пролетарского праздника большевики угостили нас очень горячей стрельбой. Но все совершенно равнодушны.

03.05.42 Ночь была кошмарная. У М. Ф. был кризис, против нее на другой кровапи лежал Коля, у которого было что-то очень плохое с сердцем, Я их положила вместе, так как в темноте очень трудно ходить из одной комнаты в другую. И ,я всю ночь тыкала то одному то другому, камфару. Хорошо, что Коля раньше болел тифом: кипятить иглу было не на чем и я тыкала их одной и той же. Пронеси, Господи! Заснула на полчаса только к утру . . .

05.05.42 Прошла, повидимому, опасность для Коли. М. Ф. вступила в полосу послетифозного голода. Что делать — ума не приложу! Никакая крапива не помогает! А чем мне их кормить? Хорошо, что она получает свой паёк на дом. Если бы узнали, что у нас в доме тифозная больная, то нас с Колей подвергли бы карантину, кажется, на месяц. Это значило бы, что никто из семьи больного не мог бы выйти на улицу. Пайки им должны бы были приносить соседи. Никакого контроля за этими соседями нет. Некоторые семьи вымирали потому, что они даже не могут пойти пожаловаться. Сестры тоже иногда должны обслуживать таких больных. Но сестер и мало, и они почти все вроде Бедновой.
Вообще, немцы занимают по отношению к русскому населению, в этих делак, 'позицию невмешательства: кто выживет — пусть выживает, помрет — сам виноват. Надоело! Надоело бояться, надоело голодать, надоело ждать чего-то, что, повидимому, никогда не сбудется!

08.05.42 Весна! Такая чудесная пора, особенно в нашем городе. Но сейчас мы её чувствуем только желудками: едим крапиву, лебеду и еще какие-то гнусные травы. Парки закрыты и минированы. Деревья, эти чудесные старые липы и клены, или разбиты снарядами, или порублены немцами, вернее, русскими женщинами на постройку бункеров и прочей военной гадости. На улицах нет почти совсем никого. Развалины. И только дворцы, как. призрак какой- то, торчат над городом. Рассказывают, что немцы расстреливали евреев и коммунистов у «Девушки с кувшином». Проклятые!

09.05.42 Сегодня к нам приходил городской голова и сказал ,что он переезжает на такую же должность в Павловск и будет хлопотать, чтобы и нас туда перетащить. Все-таки это уже не на самом фронте, а в трех километрах от него. Может быть, там будет лучше. М. Ф. поправляется изумительно быстро. Мне кажется, что у неё есть какие-то секретные питательные ресурсы, которые она употребляет, когда нас с Колей нет дома. Перестала так просить еды. И вообще выглядит для её болезни и для нашего времени гораздо лучше, чем должно бы это быть. Слава Богу! Отпадает еще одна тяжесть. А что это, так сказать, неэтично, то то ли мы видели!

12.05.42 Сегодня с нами произошло еще одно маленькое чудо. Привез мне в дезинфекцию с фронта обмундирование молоденький ефрейтор. Пока ждали дезинфекции, мы с ним разговорились. Я спросила о его «беруф». Они очень любят говорить о своих мирных делах. Оказался архитектором из Мюнхена. Я так в него и вцепилась. Мюнхен! О его архитектуре я мечтала всю жизнь. Поглядеть бы! Ну он, конечно, растаял и начал мне рассказывать. Причем перешел на баварский жаргон. Когда он говорил на литературном языке, я еще что-то понимала, а как зашипел по-баварски — я хоть бы слово. Но всё равно сидела, качала головой, поддакивала. Разговор был самый оживленный. В разгар его пришел Коля. Архитектор спросил меня, кто это, мой отец? И когда я оказала, что муж, — был совершенно потрясен. Спросил, кто он по специальности, и узнав, что историк, сорвался с места и залепетал, что он сию минуту вернется, просит меня его подождать, что его обмундирование заберут его солдаты — к скрылся.

Обмундирование солдаты забрали, баню наверху уже закрыли, уже наступает скоро запретный час, а его все нет. Уйти же, наплевать на него, я тоже не могу, так как немецкий фельдфебель в некотором роде мое начальство. Наконец, уже нам остались считанные минутки, чтобы добежать до дома, он явился. Оказывается, мотался в окопы на мотоциклетке и привез нам хлеба, маргарину, табаку, «кунстхонигу» и колбасы. Я заплакала. Заплакала оттого, что вот не все же человеческое в людях исчезло и наш интеллигентский «клан» еще существует. Привез он нам всё это, конечно, только потому, что и мы .такие же интеллигенты, как и он. Все мы засмущались от такого нашего благородства. А запретный час уже наступил. Погрузил он нас с Колей на свою мотоциклетку и повез домой к нам. Дорого бы я дала, чтобы посмотреть на нас со стороны. Особенно на меня, верхом на багажнике. А сзади Коля. Город в запретный час производит жуткое впечатление. Абсолютно мертвый, А еще светло было. Даже ни одного патруля нам не попалось. Вероятно, так выглядел город Спящей Красавицы. Дома у нас он посидел несколько минут, повидимому, догадываясь, что нам сейчас не до культурных разговоров, а хочется лопать. Боже, колбаса! Мы думали, что такие вещи имеются теперь только в учебниках по истории средних веков. Ни имени, ни фамилии его мы не знаем. Он сказал, что он нацист. Что это такое и чем это отличается от фашиста — мы не знали. Да и все равно. Он просто добрый человек . . .

15.05.42 Сегодня умерли два истопника бани. Отравились каким-то не то метиловым, не то древесным спиртом. Было «секретное» расследование, из которого стало совершенно очевидным, что оба они были секретными сотрудниками немецкой охранки. Теперь стало понятно, почему они так часто заговаривали о том, -что немцы и такие-то и сякие-то и что при большевиках было жить гораздо лучше . . .

20.05.42 Получили бумажку из Павловска, что мы туда переводимся. М. Ф. решила не ехать с нами. У неё появились какие-то продовольственные возможности. Мы этому очень рады. Пусть живет, как хочет . . .

следующая часть
Tags: осипова
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments