Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

родион акульшин: штрихи к довоенной биографии

1."Заклятие Лениным и Троцким"
...Хранцузы-тонкопузы,
Агличане-колчане
И белые и желтые,
И бурые и синие, -
Вся пакость,
Вся нечисть
Вся подлечесть.
Охота им Расею сглонуть,
Охота им царя поставить,
Охота им кровь крестьянскую пить,
Лезуть они, напирають.
А Ленин как мигнеть,
А Троцкий как пальнеть,
А войска красная
Расейская,
Как крикнить,
Как зыкнить.
И никто из неприятелей не пикнить.


Полный текст с предисловием и послесловием в Перевал: Сб. 2, 1924.

2.Автобиография.
Родился я 8 апреля 1896 г. в бедной крестьянской семье. Мать в молодости считалась первой песельницей в деревне. Отец от природы балагур и рассказчик. Старший брат был гармонистом.
Я в шесть лет знал много песен, прибауток, умел хорошо плясать. Возле нашего дома всегда кружились хороводы. Как забавника, меня с семи лет стали приглашать на деревенские свадьбы, за что платили от десяти копеек до полтинника. Заработок был в течение двух лет.
Потом умер дед. Пришли черницы-монашки, узнали о моей пляске и преисполнились жалостью. Наставлять на путь истинный повели в темную курную баню, много страстей наговорили, а под конец, засунув мне под пазуху жабу, выскочили в предбанник и завыли по-звериному.
Когда вошли в баню, я лежал в обмороке.
Вразумление подействовало: я перестал плясать. Мать мечтала отдать меня в портные. Но старшие братья (маляры и кровельщики) решили дать мне образование. После начальной школы поступил я в двухклассную, потом учительскую семинарию. В семинарии с 1911 года начал писать стихи, подражая настроениям Надсона. Стихов никому не показывал.
В 1915 году начал учительствовать в 2-классной школе. Учительством увлекался, детей любил, и они меня любили. Подал мысль издавать рукописный журнал. Ученики писали много и хорошо. В 1918 году издали на собранные в складчину деньги сборник ученических стихотворений с тиражом в 500 экземпляров. Сам я за время учительства почти не писал. В первый раз напечатался в уездной бузулукской газете "Свободное Слово" в марте 1917 г. Педагогической работой занимался до осени 1923 года в разных местах — в с. Сорочинском, г. Бузулуке, с. Виловатове, Самаре, Москве.
В апреле месяце 1923 г. начал писать эпические белые стихи о деревне. С осени 1923 года я — постоянный житель Москвы. Два года был студентом Брюсовского института. В Москве впервые напечатался в журнале "Делегатка" в 1924 году. Прозу начал писать в январе 1925 года.
До сего времени печатался в журналах: "Кр. Нива", "Прожектор", "Смена", "Молодая Гвардия", "Кр. Новь", "Перевал", "Крестьянский Журнал", "Рабочий Журнал", "Делегатка", "Новый Мир", "Город и Деревня".
Вышли книги: О чем шепчет деревня (Изд. "Московский Рабочий" 1925 г.). Детские (в издании ГИЗ): Опоздали, Нечистая Сила (пьесы), Охотники (рассказы), Костя на Самолете, Маленька Маринка (стихи).
Сданы в печать (в издании ГИЗ): Пашка Кутепов, Трушка-плясун.
Приготовлено к печати: Люди и факты (сборник очерков) и Коромысло (деревенские стихи).

(1926, цит.по книге "Русская литература от символизма до наших дней")
См. также


3.Балалайка.
... поехали с нами весной 23-го года в Переславль-Залесский собирать фольклорные произведения... с фонографом. С фонографом: значит, песни всякие и прочее. К нам присоединились некоторые поэты, например, Родион Акульшин был такой с балалайкой, с ней не разлучался... Да, и пел все это...
Мне пришлось попасть на мельницу, где в ответ на просьбу мою к какой-то мельничихе спеть, рассказать, мельник cо своим приятелем, местным богатеем, наверное, выставил мне кружку с каким-то страшным зеленым пойлом, наверное, самогоном, и сказал, что если я выпью этот стакан самогона, тогда они мне попоют. А если не выпью, не будут петь. Сколько я ни пытался пригубить это ужасное пойло, которое они там из чего-то сварили, я никак не мог осилить это. И так они мне ничего и не спели бы, если бы не пришел Родион Акульшин с балалайкой, выпил, и вот тогда все пошло на лад: они что-то рассказывали и что-то пели, мы записывали, и я, потерпев крах, все-таки с торжеством с Родионом Акульшиным принес Юрию Матвеевичу Соколову какие-то записанные мелодии и какие-то сказки и песни.

(Г.Н.Поспелов)

Приехал я сюда на месяц покамест, а там как бог даст - может быть, и больше поживу, если будет хорошо. Собираюсь здесь готовиться к госэкзаменам и - по мере возможности - пописывать. В частности, работаю сейчас над одной вещицей (о печнике, который делал печку Ленину в Горках, - по рассказу одного горского жителя, напечатанному). Компании, покамест, нет хорошей. За стеной - рядом Р. Акульшин терзает балалайку и напевает свои сугубо простонародные песенки. По вечерам он устраивает целые концерты. Поет ничего, но уж очень старательно подчеркивает "местный колорит", противно искажает слова и вообще пересаливает.
(А.Твардовский - С.Маршаку, Малеевка, 21.01.39)

Совсем еще недавно можно было встретить старых москвичей, прекрасно помнящих, как Родион Михайлович под аккомпанемент своей балалайки вместе с Василием Наседкиным, Сергеем Клычковым и Петром Орешиным пели "Ой ты, сад, ты мой сад" на средах у Евдоксии Никитиной, держательницы литературного салона, скончавшейся совсем недавно. Отец же мой, во второй половине жизни оперный певец-солист саратовского театра Оперы и балета им. Чернышевского, писал мне сюда в Америку, что он всегда будет помнить исполнение Родионом Акульшиным (Березовым) вместе с Иваном Михайловичем Москвиным, знаменитым артистом МХАТа, и известной до войны исполнительницей народных песен Ольгой Васильевной Ковалевой крестьянского напева "Как задумал сын жениться", и что это было самое талантливое трио, слышанное им когда-либо в жизни. По свидетельству людей искусства, уже после войны, Александр Трифонович Твардовский плакал от восхищения, слушая на пластинке, записанной за границей доставленную ему свою поэму "Василий Теркин" в исполнении Родиона Березова хотя пластинка во многом уступает живому голосу.
(Алла Кторова "Потерянные россияне", "Новый журнал" N229, 2002)

4.Критика.
Р. Акульшин, оставивший свои бытовые крестьянские гекзаметры, дает прекрасную и сильную публицистическую статью о новой деревне. ("Звезда", 1926)

Много ненастоящего в очерке Акульшина "Дадим" — в этих крестьянах, умиленно слушающих, под проливным дождем, о бедствиях республики и дружным хором отвечающих: "Поможем!" ("Красная новь", 1926)

...деревенский реализм Акульшина с прекрасным знанием сельского быта, народной песни, частушки, заговоров... (А.К.Воронский, 1927)

...Акульшин, ...Г. Алексеев... и еще десятки авторов создали и продолжают развивать своеобразную литературу, явно и законно стремясь придать ей "высокую форму". (М.Горький, 1929)

...издательство «Круг» выпускает под общим заголовком «Библиотека пролетарских (sic!— С. М.) писателей» таких литераторов, как Р. Акульшин и Д. Семеновский, произведения которых являются образцами антипролетарской идеологии... (C.A.Малахов, 1930)

У нас это наблюдается даже при самом поверхностном сравнении социальной направленности очерков Акульшина (буржуазный объективизм), Ставского, Жиги (пролетарский очеркизм) ("Литература и искусство", 1930)

Но эти деревенские очерки за небольшим исключением малоудовлетворительны: здесь на ряду с реакционным изображением деревенской действительности (Род. Акульшин и др.) мы встречаем халтурное, "пуристское" изображение бурно перестраивающейся советской деревни.
("Молодая гвардия", 1931)

Характерно, что в наиболее значительном по объему сборничке Р. Акульшина (Частушки. "Московский рабочий", 1929), заключающем свыше 500 частушек, нет ни одной на темы гражданской войны.
("Советский фольклор", 1934)

Акульшин сам не понял и не сумел показать, какими высокими человеческими качествами должна была обладать комсомолка Ищенко, чтобы заслужить доверие народа и стать членом правительства.
("Детская литература", 1938)

5."Писатели приехали".
04.10.39
Уважаемый т. Акульшин!
Никогда в жизни я не вычеркивал Вас из какого бы то ни было списка. Скажите человеку, который сказал Вам это, что он обманщик и прохвост.
Однажды, просматривая списки выступающих (за много месяцев), я отметил, что ряд писателей, в том числе и Вы, выступают значительно чаще, чем другие, не менее достойные, которых читатель тоже хотел бы послушать. И посоветовал Бюро пропаганды вовлечь в выступления значительно более широкие силы, с тем чтобы их равномерно использовать, с тем чтобы не создавать "профессионалов" по выступлениям, с тем чтобы со стороны не получалось впечатления, что у Бюро пропаганды есть любимчики и есть обойденные, с тем чтобы советская литература была шире представлена перед читателями.
Вряд ли хоть один советский литератор станет возражать против этого. Не знаю, с какими целями и кому понадобилось извратить истинный смысл моих замечаний. Можете сказать этому человеку, что он человек нечистоплотный.
С товарищеским приветом,
А. Фадеев


"Правда", 25.03.41


"Правда", 23.04.41


Завели знакомство с работниками местной газеты. Они отнеслись к нам по дружески. В газете была напечатана теплая заметка о нашем приезде и о будущих вечерах. Смеялись, когда мы рассказали о своем испуге при встрече с энкаведистом.
— "Вполне законная реакция", — сказал секретарь газеты.
Зрительный зал клуба НКВД в Армавире человек на 500. Сцена небольшая. Публики много. Половина женщин — матери, жены и дети оперативных работников. Есть даже старушки, одетые по деревенски. Чтоб обезопасить себя, мы исключили из своих выступлений всякий политический элемент. Лирика, быт, юмор, шутка — доходят до каждого сердца. Энкаведисты слушали так же хорошо, как интеллигенты, рабочие, служащие, учащаяся молодежь. Нам дружно аплодировали. В антракте окружили плотным кольцом. Излияниям восторгов не было конца. Во втором отделении шумно смеялись. После вечера пообещали прислать справку в гостиницу. И слово сдержали. В справке была отмечена полезность таких вечеров и высокий художественный уровень программы.
Мы связались с местной радио-станцией. Ежедневно в отделе местных новостей сообщалось, где мы сегодня выступаем. В Армавире мы провели 14 вечеров. Все они прошли с большим материальным и художественным успехом. Хаит немедленно все деньги отправлял телеграфом в Москву, оставляя себе гроши. Я большую часть заработка оставлял при себе. Хаит успел переслать своей семье уже больше трех тысяч. Его удивляло, что я держу деньги при себе.
— Неужели ваши домашние не терпят нужды?
— Но нельзя же вдали от Москвы оставаться без копейки... Не забывайте первых дней Краснодара... Всё может случиться.
— Что теперь с нами может случиться? Мы завоевали славу, зарабатываем деньги, о нас пишут и говорят по радио.
— Вот это-то и пугает меня. Не перебарщивайте, Давид Маркович, с рекламой и саморекламой.
Местный партийный комитет решил устроить банкет в нашу честь. В концертном зале партийного дома были накрыты столы на 300 персон. Собрался цвет партии. Сначала говорились речи. Нас благодарили, как писателей, вышедших из народа и несущих свои знания и таланты народу. Мы отвечали благодарственными речами. В литературном отделении были только веселые номера. В заключение я пел под гармонью народные песни и частушки.
За ужином вино лилось рекой. После ужина начались танцы. Хаит объяснялся в любви молодым женщинам, хвастался своими литературными успехами. Нас приглашали почаще приезжать в Армавир. Многие записывали наши адреса, обещая писать.
... О Сочи думали, как о "земле обетованной". Там сняли номер в гостинице на берегу моря... В курортном управлении Хаит договорился о 40 выступлениях по 300 рублей за каждое. На каждого приходилось по 6 тысяч — совсем не плохо. Я уже размечтался, какой справлю костюм, какое куплю пальто, какие приобрету книги.
Утром Хаит пошел получать аванс, но вернулся осунувшийся, зеленый, с газетой в руках. — Мы погибли! — проговорил он и бросил мне последний номер "Правды", где на третьей странице был маленький фельетон "Писатели приехали!". Около ста газетных строк. Подписано Львовым. В фельетоне писалось о "самохвальстве, развязности, очковтирательстве". Нас называли Хлестаковыми. И в тот же день служащий гостиницы подал нам телеграмму из Москвы "Немедленно возвращайтесь". Подпись: Групком "Советский писатель".
В Москве, дома меня встретили слезами. В тот же день пришли знакомые писатели посочувствовать и узнать, что мы сделали предосудительного на Северном Кавказе. Вскоре в групкоме писателей, на 10-м этаже, в Большом Гнездниковском переулке, состоялось общее собрание, на котором нас подвергли жесточайшей критике. Яростнее всех нападал на нас Петр Скосырев. Его выступление было омерзительно подхалимским:
— Всё, что печатается в « Правда», не подлежит критике и сомнению. Своей развязностью в провинции вы бросили тень на всю писательскую общественность!
— Мы не пьянствовали, не занимались воровством, не развратничали . Если нас хвалили, значит, мы заслужили похвал. Мы несли массам радость. Писать о людях, не видя их поступков, просто бесчестно, а поддакивать таким писаниям — просто мерзко! Ваше усердие, товарищ Скосырев, достойно иного применения!
— Я отказываюсь что-либо отвечать на выпад товарища Березова, — крикнул истеричным голосом Скосырев, — если человек осмеливается нападать на "Правду". то вполне заслужил её фельетона!
— Я нападаю не на "Правду" а на фельетониста Львова, который, как вы уверены, не способен на ошибки.
Нам вынесли порицание с предупреждением. В продолжение четырех месяцев мы не могли нигде организовать своего выступления.

(Родион Березов, "По советской провинции". "Новый журнал", N33, 1953. Указал [info]Az Nevtelen)
Tags: акульшин
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments