Игорь Петров (labas) wrote,
Игорь Петров
labas

Categories:

без дживза

... Моя жизнь в [лагере для интернированных] Тост шла вполне обычно до 21 июня 1941-го. Я как раз играл в крикет, когда Sonder Führer позвал меня и приказал вернуться в спальное помещение и собрать багаж. Я пошел в спальное помещение и упаковал свой маленький саквояж, оставив большую часть своего скарба в большом чемодане. Затем меня вывели из-за колючей проволоки в нечто вроде внешней пристройки, где я встретился с другим интернированным по имени МАКИНТОШ, который получил те же указания, что и я. Мы обсудили ситуацию. По его мнению, нас попросту собирались перевести во вспомогательный лагерь, который организуется по соседству. Я же считал, что нас собираются отпустить, поскольку ему уже 60, а мне 60 исполнится через пару недель. Кроме того я, конечно, учитывал старания мистера и миссис Демари БЕСС. Через некоторое время к нам вошел капрал с большим кувшином кофе, тремя буханками хлеба, двенадцатью кусочками сыра и большой тарелкой с тем сортом сыра, который немцы называют Quark. Так как дневной рацион в лагере составлял две буханки хлеба на девять человек, это привело нас в замешательство. Затем вошел офицер и обыскал наш багаж. Я упаковал в него рукопись романа "Переплет" и попросил разрешения взять ее с собой, но мне было отказано. Я передал рукопись с капралом Артуру ГРАНТУ, попросив того переслать мне ее и мой большой чемодан сразу же, как я смогу сообщить, где я нахожусь. Впоследствии и рукопись, и чемодан добрались до меня без проблем.

После дальнейшего ожидания нас отвели к главным воротам, у которых стояла машина с двумя лицами в "штатском". Нас повезли в Глейвиц. Было около восьми часов. После крайне некомфортабельного ночного путешествия на поезде мы прибыли на станцию Frederickstrasse в Берлине где-то между 6 и 7 утра. Мы позавтракали в ресторане на станции и затем пошли по Mittel Strasse, пытаясь найти отель. Но все отели оказались переполнены, и тогда нас отвели в Адлон.

Несмотря на воскресенье, в холле Адлона было шумно и многолюдно. Нужно напомнить, что в этот день Германия объявила войну России. Нас провели в комнату на четвертом этаже. Мы осмотрелись. Наша комната соединялась посредством ванной с другой комнатой, которую заняли люди в штатском. Мы приняли ванну, побрились и легли на пару часов отдохнуть.

Затем к нам вошел один из людей в штатском, дал знак следовать за ним. Мы спустились в холл, где купили газету и начали ее читать. МАКИНТОШ сел в холле, но я хотел проветриться, вышел во внутренний дворик и стал прогуливаться по нему. Тут ко мне вышел мой друг майор Равен фон БАРНИКОВ. Что касается майора фон БАРНИКОВ - я не могу точно припомнить, где и когда я его впервые встретил, но думаю, что это было в Нью Йорке в 1929-м. Во время жизни в Голливуде он был нашим большим другом и подолгу гостил у нас, когда ему удавалось вырваться из Сан-Франциско, где он работал биржевым маклером. Он был абсолютным американцем - в нем не было ничего немецкого. Думаю, что его семья имеет шведские корни. Его отец владел большим поместьем в Померании. Беседовали мы долго. Он рассказал, как пытался организовать мой обмен на немецкого фабриканта шурупов, который интернирован в Англии. Он рассказал мне о своей кузине баронессе фон БОДЕНХАУЗЕН, с которой он помолвлен. Это удивило меня, так как в последний раз, когда я его видел, он был помолвлен с Кэй ФРЭНСИС, звездой киноэкрана. Он сказал, что хотел бы, чтобы я поселился в усадьбе баронессы "Дегенерсхаузен" в горах Харц в 17 милях от Магдебурга. Через день-другой она приедет в Берлин и заберет меня с собой. Он сказал, что Вернер ПЛАК сообщил ему о том, что я освобожден, и он поспешил ко мне.

Я помнил ПЛАКА по Голливуду. Я никогда не знал его особенно хорошо, но мы порой встречались на вечеринках. Фон БАРНИКОВ сказал, что ПЛАК работает в МИДе. Фон БАРНИКОВ спросил о моей жене и о лагере, а затем сказал, что пойдет в отель Бристоль, в котором он остановился и принесет мне какую-нибудь одежду - у меня не было ничего кроме 2 или 3 спортивных рубашек и костюма, который я носил. Когда мы вернулись в холл, мы встретили Вернера ПЛАКА.

ПЛАК спросил меня, не устал ли я с дороги, и поинтересовался, каково мне было в лагере. Именно во время этого разговора я упомянул о многочисленных письмах, которые я получал от американских читателей, и добавил, что невозможность им ответить выводила меня из себя.
Фон БАРНИКОВ тогда ушел за одеждой, а ПЛАК спросил меня, не хочу ли я обратиться к американцам по радио.
Я согласился, и он сказал, что на следующий день меня доставят к нему в МИД, и мы обговорим детали. Затем он поспешно откланялся.

Вскоре после этого, но еще до ланча я встретил в холле Lager Führer БУХЕЛЬТА. Он был в гражданской одежде. Он поздравил меня с освобождением, а я сказал, что расскажу о своем лагерном опыте по радио. Он никак не упомянул нашу прежнюю беседу и предложил посетить во второй половине дня Потсдам.
Мы провели вторую половину дня в Потсдаме, вернувшись как раз к обеду - наша компания включала МАКИНТОША, БУХЕЛЬТА, двух людей в штатском и меня самого.

На следующее утро, 23 июня, люди в штатском доставили меня в кабинет ПЛАКа в МИДе, где он объяснил мне метод записи пластинок. После визита к нему меня представили Dr.Phil. Паулю ШМИТТУ - не путать с Dr. Паулем ШМИТТОМ, возглавлявшим отдел прессы.
ШМИТТ рассказал, что читал все мои книги и отозвался о них очень лестно.

МАКИНТОША тоже вместе со мной привезли в МИД, но в кабинет ПЛАКА его со мной не повели. Один из людей в штатском отвел его в какой-то другой кабинет. Затем нас отвезли обратно в Адлон, где, если я правильно помню, мы сидели за ланчем во внутреннем дворе.
Вероятно, именно на этот ланч ссылается в своей книге мистер ФЛАННЕРИ, но его утверждение будто бы я сказал, что жду мистера БЛЭКА или СЛЭКА, который навещал меня в лагере, ошибочно, так как я виделся с ПЛАКОМ и до этого, знал его достаточно хорошо, чтобы не ошибаться в имени и никогда не встречался с ним в лагере.

Во второй половине дня люди в штатском возили нас на Олимпийский Стадион, а затем нас с МАКИНТОШЕМ заперли в нашей комнате.
На следующий день, 24 июня, около 11 часов один из людей в штатском вернул мне мой паспорт, после чего он и его напарник исчезли. МАКИНТОШ тоже ушел. Я никогда больше с ним не разговаривал, хотя однажды видел его в Адлоне. МАКИНТОШ не рассказывал мне, зачем его возили в МИД,

Воспоминания о дальнейших событиях несколько смазаны, так как с этого момента вокруг меня стали роиться корреспонденты. Я сказал им, что собираюсь выступать по радио.
Я припоминаю радиопередачу с ФЛАННЕРИ, но не могу точно назвать дату. Также я помню встречу с одним из сотрудников ХЕРСТА, который предлагал мне написать статью о лагерной жизни для журнала Космополитэн. Это я совершенно точно сделал - полагаю, до того, как я покинул Берлин. Он очень торопился и собирался передать статью по телеграфу.

Думаю, что 25 июня я написал и записал свою первую передачу. Видимо, в этот же день приехала баронесса фон БОДЕНХАУЗЕН, я встретил ее за ланчем с бароном фон БАРНИКОВ. Что касается подготовки первой передачи, то я напечатал текст на пишущей машинке, которую миссис БЕСС к тому времени мне прислала и отдал его в Адлоне Вернеру ПЛАКУ. Затем меня отвезли с ПЛАКОМ в радиостудию, где рукопись проверили три цензора, каждый из которых представлял свое ведомство, после этого я наговорил текст в прибор, собственно запись производилась в прилегающей комнате. Перед моим выступлением ПЛАК записал подводку к нему.
Думаю, что радиопередача с ФЛАННЕРИ состоялась на следующий день, 26-го июня. И еще через день, 27-го июня, я отправился с баронессой фон БОДЕНХАУЗЕН в Харц. Путешествие заняло 5 часов.
За исключением двух визитов в Берлин, во время которых я сделал четыре остальные записи, я оставался в Харце примерно до конца ноября.

Сейчас я должен объяснить, почему радиопередачи вообще состоялись. Я хотел бы изложить свои мотивы. Во-первых, я чувствовал себя крайне счастливым, что требовало выражения, и в то же время я был очень благодарен всем моим американским друзьям, присылавшим мне письма и посылки, и очень хотел сделать что-нибудь, чтобы отплатить за их сердечность.
Но, боюсь, существовал и мотив, не столь делавший мне честь. Я полагал, что люди, слыша передачи, будут восхищены тем, что я в тяжелых условиях сохранил бодрость духа. Впрочем, думаю, что главным мотивом все же была признательность.

Я тщательно обдумал этот вопрос и в тех пунктах, где мои нынешние показания отличаются от изложенного мной в письме в МИД, я прошу использовать нынешние показания. В момент, когда я писал письмо в МИД, я был несколько не в себе.

Мое отношение к этим радиопередачам может быть проиллюстрировано телеграммами, которыми я обменивался с УЭСЛИ СТАУТОМ, редактором Saturday Evening Post. Я уничтожил телеграммы СТАУТА, но предполагаю, что они сохранились в бумагах "Пост". Сейчас я привожу только суть, хотя думаю, что довольно многое могу припомнить дословно. Обмен телеграммами состоялся в конце июня. Входящие передавались мне ПЛАКОМ, так как их присылали в МИД.
1) СТАУТ мне: "Весьма озабочен сообщениями печати, что вы собираетесь выступать на немецком радио.Урон, нанесенный статьей, непоправим, весь цикл [корреспонденций] под ударом".
Слово "статья" тут очевидно относится к статье, подготовленной ТЮРМЕРОМ, когда он посетил меня - хотя на тот момент я сам не мог понять, о чем речь.
2) Я - СТАУТУ: "Передачи не могут навредить циклу. Простые комические зарисовки из моей лагерной жизни в самом легком тоне из возможных".
3) СТАУТ мне: Повторяет предупреждение насчет радиопередач, заканчивая так: "Люди здесь негодуют относительно вашего черствого отношения к Англии. Мне нравится цикл, я хочу купить его, но только при условии, что вы дадите гарантию прекращения радиопередач".
4) Я - СТАУТУ: (Насколько я могу припомнить)
"После пятой передачи больше не буду выступать вне зависимости от тем и обстоятельств. Не могу понять, что вы называете черствостью. Просто передал неунывающее и бодрое настроение всех британских заключенных. Это вопрос чести для нас не расхныкаться."

Как мне кажется, мои телеграммы показывают
а) мое определенное намерение сделать только пять передач о лагере
б) отсутствие какой-либо сделки относительно освобождения из лагеря в обмен на работу на немецкую пропаганду.
Если бы такая сделка существовала, то отказ от соглашения вызвал бы мою отправку назад в лагерь для интернированных. Если бы это была сделка, то немецкие власти ни за что бы не удовлетворились пятью юмористическими передачами. Упоминание СТАУТА о "моем черством отношении" в третьей телеграмме целиком связано с несчастливым искажением реплики, адресованной мной одному из берлинских корреспондентов. Мои слова были процитированы как "Находиться в состоянии войны по поводу войны представляет для меня известную трудность". На самом деле я сказал: "Находиться в состоянии войны в лагере представляло для меня известную трудность", пытаясь с помощью мягкого юмора выразить чувство беспомощности, которого возникает, когда вдруг оказываешься не по ту сторону колючей проволоки.

Утром, после того как я, приехав в Берлин из Харца, записал свою пятую передачу, в Адлон прибыла моя жена. Это произошло ближе к концу июля.
Она привела меня в ужас, рассказав об эффекте, который произвели мои передачи в Англии. До того я не имел понятия, что вызвал такое негодование, так как игнорировал предупреждения СТАУТА , списав их на нервозность излишне осторожного редактора.
Я осознал какую жуткую ошибку я совершил и с тех пор страстно желал получить возможность оправдаться.
Перед прибытием моей жены ПЛАК передал мне 250 марок в качестве оплаты за пять радиопередач. Я принял их, не задумавшись о последствиях.

С этого момента до дня, когда я перестал находиться на вражеской или на оккупированной врагом территории, что произошло после освобождения Парижа, я никогда не получал финансовую помощь от немецких властей ни в какой форме, ни прямо, ни косвенно.
В последующем моя жена и я находились:
до конца ноября 1941-го в Дегенерсхаузене (у баронессы фон БОДЕНХАУЗЕН).
Затем мы вернулись в Берлин и оставались в Адлоне до апреля 1942-го, когда я вернулся в Дегенерсхаузен, а моя жена осталась в Берлине. Я вернулся в Берлин (в Адлон) в ноябре 1942-го. Мы оставались там с женой до апреля, хотя около месяца я провел в Бристоле, потому что из-за новых правил управляющий не хотел пускать в отель нашу собаку.
В апреле 1943-го мы жили на пансионе у друзей фрау фон Вульфинг, англичанки, с которой мы познакомились. Фрау фон Вульфинг проживала по адресу Берлин, Bunz-Grafenstrasse 14. Ее зовут Берта, она вдова.

Нашими хозяевами были граф и графиня ВОЛЬКЕНШТАЙН в Лобрисе под Яуэром, Верхняя Силезия. Баронесса фон БОДЕНХАУЗЕН никогда не принимала от нас денег, но на новом месте мы платили за проживание. Там мы оставались до 9 сентября 1943-го, когда мы отправились в Париж, проведя две ночи в отеле Бристоль в Берлине. В Париже мы поселились в отель Бристоль, где и живем по сей день.
Мы направились в Париж, потому что моя жена боялась авианалетов и мы полагали, что в Париже будет лучше.
Мы обратились к доктору ШМИДТУ за разрешением уехать в Париж и получили его. Вернер ПЛАК дал нам рекомендацию в отель Бристоль.

После моего освобождения из лагеря Тост кроме радиопередач я не выполнял никакой работы для немецких властей.
После освобождения из Тоста я написал около 80 заключительных страниц романа "Радость поутру", над которым я работал в лагере; почти целиком роман "Полная луна", который я начал в лагере; книгу воспоминаний о лагере; роман под названием "Весенняя лихорадка", десять рассказов и около 100 страниц романа под рабочим названием "Дядя Динамит", всего где-то между 350 и 400 тысяч слов. Кроме этого я тратил время на обдумывание сюжетов. Это показывает, что я не мог быть привлечен к секретной пропагандистской работе на врага.
Романы "Радость поутру" и "Полная луна", а также два рассказа увез в Америку мистер Роберт ЧАЛКЕР из американского посольства в Берлине, когда он возвращался в США примерно в апреле 1942-го как репатриант.

Что касается моих финансов. я передал майору Кассену подготовленный мной отчет, полностью освещающий этот вопрос. Я очень хотел бы, чтобы он обсудил его с моей женой, она может добавить дополнительные детали, которые могут быть желательны. Я передал майору Кассену дневник, который я время от времени вел в лагере. Я использовал его для своей книги лагерных воспоминаний и для берлинских передач.

В заключение мне хотелось бы сказать, что я никогда не намеревался помогать врагу и в результате своих действий испытывал сильные душевные страдания.
С моих слов записано верно. Начато в отеле Бристоль в Париже 9 сентября 1944-го, продолжено 10 и 11 сентября, окончено сегодня, 12 сентября.

Подпись: П.Г.Вудхауз.
Записано и подпись удостоверена: К.Дж.П.Кассен, майор. 12.9.44


National Archives, KV/2/3550, перевод мой.
Tags: документы: NA, мир искусств
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments